Болезни  и  Одержимости

 

 

Историческое и священное значение шаманствования я озвучил позже, лет в сорок. Ни шаманы, ни боги, ни демоны не интересовали меня так, как, к примеру, поэты, философы и прозаики. Но в моём рассказе нет преувеличения. Шаманские состояния преследовали меня, я жил в них и проживал их.
Однажды в поселковом лесочке я видел  странную огромную чёрную длинношеюю птицу.
Было сумеречно, и она так ловко летела  между частоколом тонких стволов, и в ней было нечто жуткое, пугающее до озноба.  Таких огромных птиц в тех местах не водилось.   "Может, это был тетерев или аист?" – сказал отчим.  Но мне не важно – что за существо пролетело. Важно было моё внутреннее восприятие, открывшее для меня возможность видеть жизнь с иного ракурса.
Эта птица, а вернее то состояние, которое она передала мне своим фантастически  свободным полётом и жутким криком, заставило меня совершенно иначе всматриваться в природу.  Так кричат и летают не птицы. Я словно подглядел нечто, что нельзя видеть.
С тех пор я много раз бывал ночью один в лесу, ожидал увидеть нечто подобное. Я специально перебарывал страх, и приходил в тот лесок у дороги, сидел, курил, но страх не проходил – даже днём у того места было жутко. Именно жутко. Что-то нехорошее и злобное источало то место. Но я про себя называл ту маленькую полянку -  "моё место".
У меня никогда не было галлюцинаций. Я могу согласиться, что это был шальной тетерев или орлан. Не в факте проблема.

Нужно напомнить, что до белых людей на Нижних Пронгах жили черноволосые нивхи. Дети их забросили родной язык, многие теперь метисы. Нивхов остаётся всё меньше. Хотя я и учился с ними, но никаких особых впечатлений и знаний о них не получил.  И только позже до меня дошло – шаманство выдавили, но сколько столетий они, шаманы, осуществляли там, на месте посёлка и в его окрестностях свои ритуалы.
Тогда Амур просто кишел рыбой, а перелётные птицы тучами садились  вдоль берегов Лимана.  Нивхи строили землянки и  переживали снежные зимы, кормясь запасами рыбы.  Какие же долгие то были месяцы.  Правда, они путешествовали на собаках от стойбища к стойбищу. Русские считали их замшелыми дремучими людьми.  Но на самом деле я наблюдал их разных.  Встречались необычно страстные и упорные, ловкие и смышлёные, весёлые и улыбчивые, но и тяжёлые, угрюмые.  Многие спивались. Часто поножовщина.
Среди авторитетных шаманов наверняка были и злые и благодушные. Всякие. Что-то должно было от них и от их ритуалов остаться и проявляться в какие-то моменты.  Нечто священное или волевое.  Некие попытки воздействия на пришедших на эту территорию.
Здесь сложный момент. Ибо я теперь знаю, что сама природа, то есть камни, растения, вещества, предметы впитывают информацию, аккумулируют её и могут сбрасывать. Но и не в этом суть. А в намерении передать знак, воздействовать на психику и сознание – очень редко и не для всех.   У меня тогда было ощущение, что я столкнулся с чем-то смертельным, гибельным, а не с птицей.  Пусть это была и птица, но важно – как я воспринял её фантастический полёт. Больше никогда я ни с чем подобным не встречался. И никому не рассказывал о своих переживаниях.

Была ли это душа злодея-шамана?  Меня теперь это не волнует. Но тогда… С тех пор я в каждой сломанной ветке стал слышать вздох. И не обязательно горестный, а чаще радостный, весёлый, благодарный. Я стал понимать, как и зачем горит костёр.  Я стал видеть в огне образы и слышать голоса. Это не галлюцинации, это была внутренняя реальность.  Чтобы совсем не выглядеть чокнутым, я подальше прятал эти способности. Иначе раньше срока можно сойти с ума или стать пассивным созерцателем.  Мой рассудок усмехался такой участи.
Весной я добывал берёзовый сок и начинал готовиться к встрече с чёрной птицей. Но больше она не прилетала.
 
Да, болезненное мировоззрение пустило в меня корешки. Мало того, однажды во мне произошла более серьёзная процедура.  Нужно постичь, что болезнь – это очередное испытание-посвящение.
Моя юношеская поклонница, что в начале очень высоко ценила мой поэтический эксперимент, однажды по-свойски спросила:  "А когда ты понял, что ты гений и поэт?"  Я сначала обозвал её дурой, а потом задумался – действительно, когда во мне произошла решающая метаморфоза, типа той, что можно сравнить с лишением невинности. Но так и не смог вычленить особый момент.

Шли годы. Я иногда копался в детстве, но у меня не выстраивалось никакой стройной картины. Как будто я всегда был единый и неделимый, плавно переходящий от одного уровня к другому. Так плавно, что и уровней нет.  Но когда я озвучивал "Принципы", у меня всё сложилось, словно по волшебству.  И я понял, какую книгу буду писать следующей – эту.
Я многое сам и непосредственно узнал о шаманстве. И понимаю, что меня посвящали точно так же, как в древности шаманов. Для всех посвящений прохождение основных узлов-точек во всех местностях и  народностях одинаково. Не стану создавать исторический экскурс. Но очередное и важное посвящение после смерти Икара я получил в тот же год.

 

Ранней весной я пошёл стрелять из пугача (такая трубка с гвоздём, ударяющим по серному спичечному веществу).
Это было маревое болотце.
Бах-бабах! 
Иду, слушаю эхо.
Мне тринадцать лет. Бабах! 
Наскребу со спичек серу, взведу гвоздь с резинкой, нажму на неё – бабах! 
Птицы, чайки и вороны, пугаются.  Пацаны в посёлке прислушиваются…
И вдруг на середине этого маревого пространства меня охватил некий смертельный холод. Ничего не понимая и в каком-то ознобном состоянии, я  почему-то соскребаю в трубку так много серы, что умом понимаю – нельзя, трубку разорвёт, руку изувечит.  Но жахаю!  Бабах! 
Тогда мне становится больно в боку,  а ушибленную ладонь я не чувствую – да так больно, что сводит дыхание, и я сгибаюсь.  Но почему-то ожесточаюсь и злюсь.
Что-то обволакивает меня отовсюду, голова кружится. 
Я сжимаю зубы и соскребаю в пугач ещё большую порцию. Нажимаю – бабах! Пугач разрывается и больно бьёт и обжигает ладонь. Боль отовсюду – изнутри и снаружи.
Я швыряю пугач и спички и иду, говоря себе, что сейчас всё пройдёт, что смерть не возьмёт меня на этот раз. Но боли становятся дикими, я начинаю гореть, задыхаться, я не могу сдержать стоны.
Дома я кричу, температура.  Местный врач в растерянности. Из города прилетает вертолёт, меня на руках заносят в него. Летим над Амуром. В аэропорту "скорая".  Хирургия, рентген.

..............................
 
Человек стремится к удовольствиям. И даже боль он может превратить в мазохистское  наслаждение.  Человеку дано быть всяким. Нет стандартов и критериев, кроме одного – из всего он предназначен извлекать каплю творческого смысла, приближаясь к осознанию своего вечностного "я",  и не терять единственное и основное – мыслеобразное состояние.
Мазохист становится рабом мазохистского состояния. Садист соответственно. Эротоман и порнограф  соответственно. Без основного состояния - обжоры, трудоголики, игроки, спортсмены, учёные, бизнесмены, политики – становятся осколками от целого.  Происходит отсев, выброс от центра к периферийности, от универсальности к уникальности и рутинной индивидуальности.  Это вечная драма жизни.
Люди становятся оригинальны, но утрачивают основное универсальное, божественное творческое состояние.  Не могут вернуться к нему, не способны входить в него. Здесь и кроется фундаментальное различие между людьми.  Шаман и племя. Жрец и народ. Поэт и толпа.  Вечность и тлен. Но именно так от жизней людей снимаются "сливки" смыслов, нектар красоты и гармонии, энергия осознавания, мыслеобразное богатство.
Ты можешь быть садистом, пьяницей, да хоть поедателем испражнений, если каким-то чудом это помогает тебе осознавать продуктивно. То есть расти от таланта к мастерству и гениальности и создавать особый результат-Продукт. Тем самым возвращаться от периферии к центру.

...............................

В такие периоды я не чувствовал боли, не чувствовал тела. Я и не жил, если признаться. Меня вообще не было во времени и пространстве. Я находился в своих личностных вечностных чертогах. И не кто-то вещал или играл через меня, как это было у многих талантов, – а я сам использовал свой ум и своё тело – вот в чём Сочинитель.
За что потом  и расплачивался  нервным и физическим истощением. И за дионисическое празднование очередного прорыва и окончания книги. Но именно здесь чудо – при всей моей  болезненности во мне вновь оживала колоссальная энергия, и уходили все боли.
Вот говорят фрейдисты и знатоки либидо, что сексуальная энергия трансформируется в творческую. Это чушь.  Хотя у них, может, так и есть. Сексуальная активность не влияла на меня. Иногда, наоборот, способствовала  вхождению в творческий процесс или же не ослабевала при творческой самоотдаче. Сексуальная трата может сказаться на слабой печени, на больных почках, но если у вас силён мозговой-творческий центр, то как он ослабнет, если сама слабость является пищей для мощи осознания?
Я никогда не отождествлялся с сексуальным в себе.  Как никогда не отождествлялся с собой голодным или вообще - обыденным. За это на меня и бесились  женщины.

 

(слушать)

Я постиг – самоотдача творчеству не забирает, а даёт. Но даёт с определённого момента, привнося особую энергию, отличную от чисто физической.
Когда меня так мучили боли, и я думал, что я умру, то я говорил себе – помирать, так хоть что-то успеть осмыслить, отдаться процессу осознания целиком, нырнуть в него напоследок и успеть хоть что-то.  Я нырял всем существом и выходил обновлённым. Так мне удавалось много раз. Когда-нибудь не удастся. Но это уже не печально. Я успел очень многое. Поработал за весь обалдуйский род, за всю опущенную Россию. Хоть и звучит высокопарно, но так и есть.
Знаете, в чём здесь истина? Люди бояться подводить итоги. Особенно молодыми. Даже не будучи опьянёнными, они говорят себе:  я начну чуть позже, я ещё молод, не нагулялся, я погожу, посмотрю, как другие…
Но  окошко в вечность затягивается очень быстро.  Я наблюдал бумагомарателей (теперь я наблюдаю интернетомарателей), которые многое начинали и бросали. У них куча заготовок, проектов. Они очень интеллектуальные, яркие, разносторонние. Как-то я вызвал откровение у одного такого замороженного гения. "Доделай свои стихотворные начала, приведи всё в законченные формы".  "Я боюсь, что умру, как бы исчерпаю своё предназначение".   Он и загнивал. 
А другие, хотя и доводили свои труды до печати, но считали, что это не основное,  ибо сами знали, что накрапали вполсилы, с задней мыслишкой о сохранении здоровья и рассудка. Страх полной самоотдачи. Или же с оглядкой на практический и коммерческий спрос.  Именно этим писатели отличаются от творцов, здесь определение разницы настоящего и поддельного.
В этом смысле болезни пробуждали во мне здоровое безумие. Отчаянье рассеивало леность и страх. А когда всё рассудочно и в меру, то и самоотдача половинчата, а конечный результат вялый, бессмысленный.
Но не всегда дают нырнуть – умереть, как следует.  Беда большинства околотворческих людей в их бессилии преодолеть корыстность. Это по преимуществу скрытно хитрые, завистливые и жадные бедняги. Я их называю чертями.
Собственно, они действительно и есть воплощённые черти. Ума, энергии, знаний, чувствительности хоть отбавляй, но их вещи получаются корыстными. Чаще от устремления подзаработать, но и от тщеславного желания быть публичным и легализованным. 
Корысть часто заметна и у настоящих художников, а то и у гениев, типа Достоевского.  Но на то он и гений, что может изживать корысть и не хныкать от невозможности её изжить.  Черти же бессильны изживать ограниченность, это их проклятие, многопудовая рабская гиря. Это от страха – умереть в творческой стихийности, быть захваченным ею и раствориться в её безумии. От немощи жить целостным итоговым состоянием. То есть так, что ты уже умер – и тогда - чего тебе беспокоится о бренном и лукавить?

Сама жизнь – это болезнь, постоянное воспроизводство мертвеющих организмов, пребывание качественного среди элементарного, смешение значимого с бестолковщиной и мусором. Но болезнь символизирует и бунт, протест, выход за рамки, разрыв статичного существования. В этих противоречиях и от этих трений и возникают моменты прозрений.   
Тебе дано много, а ты ограничь себя, тебе дано мало, а ты увеличь – вот где задачи. Сумей дорасти до высших состояний, используя то, что тебя ограничивает.
Черти не способны к этому. Почему? Они не прошли посвящения, не вошли в Основной Сюжет. Не отказывались ото всего ради творческих Усилий, невостребованных никем.
Чёрт умён и хитёр, он усваивает чужие достижения, выдавая их за свои, он способен имитировать истинное, не пережитое самим. Я бы назвал чёртом реализм. Но тогда его черты можно встретить у всех творцов. И это так.  Истинный гений и чёрта принуждает служить Основному Сюжету и преображает, в конечном счёте, чертовщину. Как те же Ницше, Достоевский и Есенин. Или Михаил Булгаков.  Проблема чертей основная в их биографии. Современники и есть их черти. Преодоление корыстности касается всех без исключения.  А значит вопрос не в изгнании чёрта, а в его преображении. Или в его обуздании-служении.
История с изгнанием бесов в свиней – не про живого Иисуса.  Это лукавый мудрец придумал и дописал. Это всё от запрета есть свинину. Не было этого. А Фёдор Михайлович продолжил и раздул фикцию.  Тибетские мудрецы смотрели иначе. Их яростные и злые добуддийские боги стали служить Будде и Буддам. Одомашнились. Но чтобы к этому прийти, нужно быть семи пядей во лбу. Чтобы совершать это  в творческом самостановлении, нужно становиться одержимым экстазом. 
А я не хотел ни болеть, ни быть одержимым. Меня воспитывали  ценить общественное мнение и верить в мудрость правительства и доктрины. В этих дурацких бородатых основоположников.
Что там говорить, вокруг были больные люди. Особенно болен был их ум. Механизм одержимости неистребим.  И если его не использовать по назначению – для процесса осознавания, то одержимость зальёт мозги и сделает вас приверженцем чьей-либо социальной доктрины, дебилом-фанатом, а то и рекрутом набора элементарных страстей.
 Люди религиозны, даже если безбожники. Им нужны высокие цели, нетленные идеи и ценности. Им нужно хоть как-то примириться со страхом перед смертью  и ужасом перед беспамятством.
 В последние школьные годы я отказался понимать людей, незнающих смысла назначения человеческой  жизни. Я их в упор не видел. Всё сделалось, как сон.  Строят коммунизм – для меня что ли? Зачем он мне? И для чего я его должен строить? Но самое главное – как? Кто я такой, есть ли во мне вообще что-либо? Да ничего особенного, кроме смышлёности. 
Вот, говорят, что люди мало живут и что жизнь пролетает словно миг. Ничего подобного – последние два года жизнь в посёлке застыла, словно кисель. Одно и то же изо дня в день. Всё набило оскомину. Месяц длился как год, а год был бесконечностью. Ничто не бодрило.

Отчим завёл щенка. Однажды я пошёл на лыжах в тайгу, за мной увязался этот уже рослый щенок. Бежал по лыжне бойко, потом стал отставать. Я решил добраться до отдалённого зимовья…
В беге есть моменты, когда входишь в некий транс. Тебя нет. Организм не нуждается в контроле сознания. Сам всё делает. Очнёшься и не вспомнишь -  как бежал. Смотришь – зимняя сказка. И это странное желание - залезть в нетронутый сугроб под ветви пихты и замёрзнуть там, уснуть навсегда. Что ты есть, что тебя нет – есть ли разница?..
Я  повернул домой, щенок отстаёт, а потом и вовсе ковыляет. Но упорный пёс – идёт и идёт. Я подожду, потом пройду, опять жду. У него пена из пасти, кровавый понос. А у меня лыжные палки. У меня у самого периодически колет бок… В общем, я его взял на руки и с трудом тащил несколько километров – виноватого. Это жутко неудобно на лыжне с палками и в горку. Он был ласковый и понимал, что мне тяжело. Но идти совсем не мог, ковылял и падал, смотрел как старик.
У него была чумка.  Он умер в будке. Отчим переживал. 
А я задумался – сумело ли это существо понять, что оно жило и где оно жило? Что это за издевательство такое – болезнь?  Ведь и я мог умереть от неё.  Для чего же он родился и не успел вырасти?  Такой-то ласковый и с таким виноватым взглядом…

Ответ есть. Взгляд.
И ещё у нас умирала свинья. Я пристально наблюдал её несколько дней.
Много лет подряд мы держали свиней. Я с ними мучился – кормил, убирал, таскал опилки. Зимой нужно было проделывать в стайку ходы  среди сугробов. Чертыхаешься, когда лезешь к ним с ведром корма. Они дико прожорливы. А тут нонсенс – большая свинья перестала есть. Никогда себе не мог такого представить. Они готовы были сожрать мою обувь, эти беспокойные чушки, они грызли доски, покусывали штанины, жевали всё подряд. В них огнём горели всеядность и прожорливость. А эта взяла и перестала есть.
Что ей только не предлагали. Пробовали насильно. Исхудала, стала как блин. Зашаталась. Я тогда даже о её муках стихотворение написал. Хотя мучилась ли она? Но нет – страдала. Что за напасть – никто так и не понял. Покрылась красными пятнами. Я её пожалею, поглажу, она хрюкнет разок-другой. Полежит, походит, зашатается. А две другие лопают как ни в чём не бывало. Избранница какая-то, а не свинья. Потом околела… 
А про бесов, вошедших в стадо свиней, вы не верьте, я эту историю из первых рук знаю – не было этого.
Но если бы не было и другого – этих болезней и смертей, и если бы я в них не всматривался – в эти бессловесные морды – разве я хоть что-нибудь бы понял?  У меня бы забрали близких раньше срока. Мне бы не спустили. Меня бы переколбасили как следует. Нашли бы другие жертвы.
Беспамятство просто так не тает. Я знаю суровость своих Наставников. Я их сам выбрал. Только забыл до предуготовленного времени.  

 

 

 

 

 

 

Ядерная   реакция

 

 

 

Вернуться:

 

Сам найдусь

Икар

Маяк

Отчим  и  Дух Места