Комендант

 

 

 

Д а, писать Домовую Книгу - это моя идея, и наш великий господин Архитектор замечательно справился со своим заданием. Положил первый камень в новое здание Истории. Не зря мы с ним мучались этим алкоголем. И правильно он жалуется, он гений, почти, как и я, ему многое прощается, если не всё. Он создал то, о чём нормальные люди и не мечтают. Нормальные знают свою меру, и вообще - меру, и живут в меру своих возможностей. Господин Архитектор – ненормальный, больной творчеством, вирусом творчества, и эта болезнь опасна, как для него, так и для мироздания. Ибо подобные ему, не ведают, зачем и для чего творят. Вопрос вопросов. Главная червоточина человечества.

История моего «взлёта» в Коменданты очень длинная. Буду излагать её частями. Но сознаюсь, что с детства хотел иметь возможность тайно созерцать сокровенную жизнь небесных светил, растений, животных, насекомых и людей. Тайно. Отдавался этому занятию с упоением и восторгом. Так что, когда братья Пегие предложили мне следить за порядком в Доме, которого якобы нет, я согласился с поспешностью. Они узнали обо мне через моего двоюродного братца, то ли бандита, то ли просто авторитетного бизнесмена, узнали, что я, якобы писатель, мыкаюсь по Москве, что я кристально честен и болезненно ответственен. Но и нелестного узнали не мало. Хотя первые два качества их устроили абсолютно.

- В твою обязанность будет входить немногое, - объяснил мне старший брат Пегий, - ты будешь иметь доступ ко всей бухгалтерии Дома, и, если начнутся макли, ну, там, воровство, то ты сигнализируешь. А второе – строгий учёт жильцов и краткие отчёты об их поведении. Аппаратурой необходимой упакуем. И ещё – порядок в Доме замыкается на тебе. Так что спрос с тебя соответственный.
- Двоих ребят толковых подгоним, - утешил младший, - ты только контролируй и направляй их. Справишься?
- Буду стараться, - вежливо ответил.
- И с архитектором войди в дружеский контакт. Он нам нужен. Его обидели придурки Жёлтые. А мужик дельный. Кто знает, что из него ещё вылезет. Подружись, попей с ним в лёгкую. Мы его переселим, если захочет. Получать будешь немного, но это лучше, чем ничего, верно, писатель? – и старший брат чему-то задушевно рассмеялся.
Больше я его не видел. А младший, Анатолий Иосифович, навещал меня ещё полгода. Раз в неделю я ему передавал отчёты и вводил в проблемы. Потом Анатолия Иосифовича убили, и, как предполагалось, появились новые братья – Ласковые. Но о них речь впереди…

Такой Дом для братьев – это Клондайк, и мечта всех бизнесменов. Он есть, и его нет. Со стороны – пустырь за забором. Количество этажей неизвестно. Кто проживает и сколько человек – властям недоступно. И сбор бесценного компромата на ВИП персон. Жильцы в Доме разные, но, разумеется, не бедные, коммерсанты, чиновники, продюсеры, военные, политики, шоумены разные. Как я понял, о Доме власти осведомлены, а в остальном московском мире ходили слухи: построен дом-невидимка, а где и какой – каждый придумывал по велению сердца.

Здание начало возводиться при Бориске Ту, но он так и не узнал о существовании чуда – помер. Пора ему было. Достал он меня основательно. Надоел своей недееспособностью. Ну, хоть бы какие проекты, какая-нибудь программа. Никакой! Делай всякий что хошь. Воруй, Рассея! Воруй, как и Гоголю не снилось! Воруй, дай только Бориске Ту посидеть на троне, властью упиваючись. Нет, мужик он был хороший, хитрый, но глупый. Не тупее предшественников. Чиновник. Они все в общении хороши, в семье заботливы, в застолье, в беседе, но глупые. Потому что слишком хитрые. В России очень много хитрых дураков. На один маломальский талант тысяч десять хитрых дураков. На одного гения миллионы.

Хитрый дурак – это побочный продукт эволюционного процесса, получивший общее образование. Он умеет считать и писать, знает кое-что из кое-каких областей, он активен и деятелен, но коли он дурак по определению, так сказать – по призванию, то вся его деятельность дурацкая и все его дела увеличивают количество дурости, порождают застои и тупики. Обычные дураки безобидные редкостные люди, их поступки заставляют задумываться гениев. Но образованный хитрый дурак – это зло. Он не видит дальше своих меркантильных выгод, у него нет сверхзадачи, у него нет собственных идей и целей, кроме как забраться на вершинку социального статуса. При этом он не задумывается (просто не способен) о последствиях для окружающих, да и для самого себя.
Обычный дурак – это природа, естественность, в его поведении много тайн. Образованный дурак – это социальный биоробот, искусственная системка, его непредсказуемая дурость оборачивается трагедиями для сограждан. Будь он ученый, инженер, писатель, чиновник, врач, юрист или тот же Бориска Ту – такие индивиды нужны ещё одним хитрым дуракам-В-квадрате для управления умами, для обогащения. Это замкнутый круг. Это нужно знать. Уметь видеть.

 

И я многое увидел.
В Доме поселился некий жилец с обыкновенной фамилией Иванов. Анатолий Иосифович поселил его лично. Нужно заметить, что многие квартиры братья Пегие приказали перепланировать. Раньше меньше, чем на сто двадцать квадратов, квартир не было. Они опустили эту планку аж до пятидесяти. Это и понятно – деньги есть деньги. Так вот, в одну из маленьких квартир на третьем этаже вселили Иванова.
- Временно, на месяц, - сказал Анатолий Иосифович. – С ним будет жить Руфик. Из Дома они выходить не будут, и ты к ним не суйся. У Руфика свои инструкции. Но если что – мигом дашь знать.
- Если - что?
- Если… - Анатолий Иосифович задумался, но не нашёл, что ответить. – Руфик справится сам. Мы его скоро уберём.
Я ничего не понял. Кого уберём? Руфика или Иванова? И как это «уберём»? Ну ладно, я уже привык к неожиданностям.
А через пять дней ко мне заходит Руфик, и я вижу, что с парнем произошло что-то неладное. Дёргается, пальцы дрожат, взгляд затравленный. А до чего хладнокровный был тип. Пуля мимо уха просвистит – не моргнёт.
- Иосифовичи не звонили? – спрашивает.
- Звонил младший час назад.
- Ну и что?
- А что?
- Ничего мне не передавал?
- Ничего.
- Ну… это… я пойду, - и вид его был помят и жалок.
- Вы что там, пьёте что ли?
Но он ушёл. Прошло ещё три дня. Заходит бледный, растрёпанный, с распухшим ухом, без пиджака и галстука.
- Позвони Иосифовичам.
- Сам позвони. Мне не велено.
- Пусть заменят.
- У тебя мобильник, звони сам.
- Стыдно.
- Чего стыдно?
- Я сказал, что справлюсь.
Руфик с Кавказа, я его понимал.
- Подрались что ли?
- Зверь он, зверь, понимаешь?! - В глазах у Руфика леденел ужас. – Убью я его, не могу больше.

И тут Руфика понесло. Я к нему не испытывал симпатию, но тут чувство сострадания взяло верх. Парень совсем чокнулся. И я сначала не понял – то ли сам Руфик признавался в каких-то убийствах, то ли излагал услышанное от Иванова.
- Женщин убивал, насиловал мёртвых, детей резал, кровь пил, просто так, просто так!.. Высшая сила… биороботы… инопланетяне…
Бормотал подобное. Я вижу - совсем сломался, повалился на диван и затих, уснул.
Звоню Иосифовичу – так и так, Руфик в отключке.
- Беги туда, покарауль его сутки! – Заорал Иосифович. – Падла Руфик! Да пистолет возьми у Руфика, если что – застрели!
- Кого?!
- Да Оноприенко, этого гада!
- Какого Оноприенко?
- Да Иванова, придурок! Беги, завтра его вывезем! – и Анатолий Иосифович изрыгнулся бранью.
Я вытащил ключи и пистолет у спящего, и к лифту. Пока бежал, в голове выстроилось следующее: Оноприенко, он же Иванов, довёл железного горца Руфика до сумасшествия, кто-то из них убийца. Но причём здесь я, и почему это нельзя привлечь органы?

В лифт со мной вошли мать с дочкой. Они жили на третьем этаже. Мамаша поздоровалась, а девочка грызла яблоко и смотрела на меня весело. Эта женщина была второй тайной женой известного журналиста и соседствовала с 39 квартирой, где затаился фиктивный Иванов. Может он сейчас караулит меня за дверью? И почему я должен сидеть с ним? Ну эти Пегие!
Если бы я знал, с кем буду иметь дело, я бы туда ни за что не сунулся. Но я не знал, и я сунулся.
Когда встречаешь редчайшего красивого человека, мурашки по коже бегают, страшно становится от восторга, охватывающего душу… Даже, если его не видишь, а знакомишься с его мыслями и чувствами посредством его творчества. Именно – страшно. Душа человеческая трепетное и боязливое создание. И себялюбивое. При столкновении с великими дерзаниями она в испуге сжимается – ибо в этот момент видит своё истинное предназначение, видит своё истинное отражение…
Я его сразу узнал. Я видел телепередачу о его «охотничьих подвигах». И я всё понял. Но моя душа не испытала страха, а только боль. Моя душа особая.
Здесь была одна комната, огромная и полупустая.
Анатолий Юрьевич Оноприенко сидел у камина, пил чай и читал газету.
- Что, - взглянул он на меня, - Руфик сломался? Грозился убить, да не смог. Он почти не спал от страха. А я ему болтал разное. Я мало сплю. Мне собираться?
- Пока нет.

На столе и на подоконнике громоздились груды грязной посуды, остатки пищи, пустые консервные банки…
- Быстрей бы в Америку, надоело здесь жрать да спать, поговорить не с кем. Этот Руфик совсем тупой, рукоятку пистолета из рук не выпускал. Хозяйский пёс. Чай будешь?
И мы стали пить чай. Я смотрел и слушал, а сам всё не мог избавиться от желания рассказать ему о том, что с ним случилось и почему. Но я поборол себя и ничего ему не объяснил. Ему это уже не нужно. Очередная глупость уже случилась, а сколько их ещё впереди!
Я в который раз встретил элементарного хитрого дурака, не угодившего в управленцы. Это ещё одно звено в замкнутом круге дурости. Анатолий убивал, потому что считал, что играет с высшей силой, он слышал голос высшей силы, в нём сидел чёрт, который играл с ним, он был исполнителем на том уровне, на котором он был, инопланетяне и компьютеры слали ему сны, программировали его, и он шёл играть с богом, с человеком, с чёртом, с людьми, с самим собой, с космосом, с инопланетянами, с компьютерами и снами в прятки. Он вырезал семьи вместе с младенцами, убивал первых встречных, поджигал дома, он охотился, переступая грань, и его грело – он особый, другие на такое не способны… Всё та же – себялюбивая душа.

Здесь много шизофрении. Но одно он правильно почувствовал и определил, он - «исполнитель на том уровне, на котором он был». Исполнитель. Запомните, Жак Савельевич.
Анатолий – открытая и незанятая душа. Та цитата о бесах из Евангелия, о приводе бесом ещё десяти в пустующую душу – замечательная цитата!
Я ему верил – он слышал космос, он исполнял то, что ему велели, он играл роль наяву, он был запрограммирован, в него «привили» цели и задачи, о коих он в детстве и не мечтал. Он жертва. Он биоробот, орудие, он исполнитель. Но он и очередной знак, глас, очевидное предупреждение для талантов и гениев. Или, если хотите, он - вопль космоса, бога и тех же инопланетян и той же высшей силы, и того же чёрта. Он, Анатолий Юрьевич, щуплый, маленький человек, - наглядное пособие для хитрых дураков, для просто людей, для умных людей. Он чёрное на белом и белое на чёрном, он «подопытный кролик» (его слова), он, в бессилии осознавший силу, - кричит всей своей дрожащей плотью за миллионы живущих в неведении:
- Дайте мне светлое, чистое, дайте мне веру, цель, смысл! Избавьте от неведения!
Он кричит за всех своими ужасными «подвигами». Он прокричал это, но разве хитрые дураки могут его услышать? Ибо они сами творят свои «подвиги», с виду менее вопиющие, но не менее злые и тягостные для живущих…

Мы просидели с ним всю ночь, рассказывали о случаях на рыбалке, о ночной рыбалке, о разновидностях рыбной ловли и о достоинствах и особенностях разных пород рыб. Он так и не узнал, что находился в невидимом Доме, он думал, что дом обычный, ведь из окна были видны типичные московские постройки и улицы.
- Ты со мной не едешь? – спросил он.
- Нет.
- Жаль, а то пошлют, типа Руфика – дурака дураком, и сам себя дураком почувствуешь.
- Это точно.
Светало, когда в комнату ворвались трое. Солидный господин, в плаще и очках, с акцентом произнёс:
- Ми от Толий Иосифовича, ми забирать пациента Толий Юрича Онупринко.
- Оноприенко! – поправил Анатолий.
- О да, о, да! У нас самолёт, у нас мало время!
- Ну, давай, браток, порыбачь тут за меня, - подал руку Анатолий.
Я пожал, и мы слегка обнялись, похлопали чуток друг друга по спинам.
Он взглянул, и во взгляде его что-то промелькнуло – краешек ясного понимания блеснул в его измученных глазах.
- Жаль, что так вышло, - и он пошёл к выходу. – Ну, где там ваша Америка, давай, поглядим, что там за дела в стране Жёлтого Дьявола!
Позже Анатолий Иосифович мне объяснил – купили Оноприенко за хорошие деньги. Кто и зачем – секрет. Купили тайно. Договор с ним заключили. Может для исследований, может, для опытов – с возвратом.
- А что. Ему всё равно пожизненная статья, так лучше деньги для хохлов, чем кормить его даром. Башку просветят или киллером его там сделают.
- Он и есть убийца.
- Да он профан в этом деле! Подучат профессионалы, и вперёд!.. Но это не наше дело. Молчок! Я тебя не хотел вовлекать, да Руфик подкачал. Руфик-то сам… ну ты понимаешь. А тут такой мясоруб. А Руфик аккуратист, чистюля, профи. Но чтобы ребёнка, женщину – это никогда! Что он тебе говорил-то?
- Кто?
- Мясоруб этот.
- Что вы - дурак.
- С чего это он на меня? Вроде я… Да псих он! Ладно, всё! Всё забыто, закрыто, быльём поросло. Побежал, дел куча! Пусть квартиру уберут, скоро другой транзитный клиент появится. Но тот смирный, китаец политический, за ним смотреть не нужно. Я уехал!

А я пошёл к господину Архитектору. Накатили мы с ним помаленьку беленькой, поговорили.
- Тяжёлый ты человек, - говорил Жак Савелич. – Ну, не поцеловал ты его за жертвенность, чего теперь сожалеть? Он всё равно бы тебя и не понял. Ты слишком умён для этого времени. Ты гомо-творящий и при этом – гений. Кто же тебя поймёт? Я вот разве. Тебе остаётся одно – противостояние. Создай анти-Оноприенко, дай цель и смысл, покажи людям, как мир устроен.
- Не услышат, не поймут, пройдут мимо.
- Э-э, - поморщился Архитектор Жак Савельевич. – Противоречишь сам себе. Домовую Книгу-то пишешь?
- Пишу.
- Пиши, пиши, не бросай. Ты же сам меня из пепла возродил, сам вернул меня к делу. Давай, иди, не мешай работать. Пиши. А я тебе потом о своём проекте поведаю.
- Ты тоже.
- Что?
- Неласковый гений.
- Иди, иди, у нас вся жизнь впереди, и с нас больше спроса.

Рад я его возрождению. Дом у нас громадный, жильцов тьма-тьмущая. Но поговорить серьёзно не с кем. Недавно на собрании решение вынесли: собственное кладбище иметь, склепы подземные. Первая покойница объявилась, правнучка Бальзака. Может, и не правнучка, но в документах фраза – «урождённая Бальзак». Её сын очень богатый врач, специалист по женским болезням. Торжественно мы правнучку в склеп поместили, с музыкой, с живыми цветами и молитвами священника.

Люди быстро ко всему привыкают, месяц поживут в чудо-доме, и уже как будто это тысячу лет было. Теперь вот это кладбище – тоннель на третьем уровне. Может, и не плохо – тишина здесь абсолютная, температурный режим – сто лет тело усыхать будет, мумифицироваться. Не хотят жильцы-автономщики ничего общего с обычным миром иметь.
Навели меня эти похороны на веселые размышления. Писал Бальзак много. Известен был, но теперь его мало кто читает. Французы наверняка чтят, как мы неизвестного им Пушкина, как китайцы неизвестных нам поэтов, как иранцы своих, и так далее. У каждого народа свои кумиры. Говорят, дон Кихот Сервантеса общенационален. Вряд ли. Почитайте, тягомотина жуткая, ни русскому, ни китайцу все эти страницы диалогов не интересны. Сервантес сводит счёты со своими конкретными соплеменниками. Как Данте со своими. Как Рабле. Как Бальзак. И так далее. У людей в сознании шаблоны и штампы. Культурные клише. Это печально. Вообще, человек вызывает у меня печаль.
Вот и мы взялись предложить переплыть океан и сделать кое из кого утопленников, да, Жак?

Тут в 49 квартире поселился Еремей Шальнов. Энциклопедический ум. Толстенные тома каждый год издает: и научно популярные, и фантастику. И детективы. И приключения, и фэнтези. Голова. Эволюция не зря старалась. Почти всё обо всём знает, и делится своими знаниями с другими, и развлекает. И не бедствует. Угощал он меня на днях, знакомился со мной – Комендантом.
Я привык и уже полюбил дурачком прикидываться – вопросы наивные задаю, а сам в душе презираю. Не могу от этого чувства отделаться - таков уж я. Все эти новейшие писатели у меня в печёнках сидят. Бумагу жалко. Деревьев на нее-то сколько загублено! Замечательных лесов-то сколько порублено! А там зверьё, ягодки-грибочки, птички пели, кислород вырабатывался. А что эти книги – нажива сиюминутная, мусор и тлен. В книжных магазинах меня ужас охватывает – вся дурость человеческая на виду, глупость со всех полок струится, вместо деревьев – тексты поганые, развлекаловка чумная, образы идиотские, идейки плоские. Ели, берёзы, сосны, осины, кедры, лиственницы, дубы вековечные – а здесь зловоние словесное. Плохо мне делается. Ненавижу я еремеев шальновых, губящих природу. И их читателей на три весёлых буквы отсылаю. Такой вот я, нехороший.

Ванька Охлобыстин мне на это говорит:
- Ты просто обижен, что тебя не печатают, печатали бы, ты бы с лёгкостью относился к другим авторам. Ты озлоблен из-за невостребованности.
Ну, озлоблен, ну, обижен, а почему бы и нет. Если я исключительность, то что? - мне нужно вести себя по каменному, с олимпийским спокойствием взирать на своё племя, на хамство и тупость, на проходимцев и извращенцев?
- И у тебя клише, Ванька. Да, я обижен, унижен и озлоблен. Почему – нет? Я горяч, и это хорошо, иначе бы меня просто не было. Я написал много великолепных книг, а хождение по издательствам привело меня к ненависти к редакторам, театрам и режиссёрам. Это естественно и искренне – я имею право ненавидеть хитрых дураков, я даже в праве быть озлобленным. Другие нет, потому что они не я. А я состою из особого вещества.
- Твои проблемы, - хитрит Ванька.
Ибо прекрасно знает, что проблемы эти общие, типичные для многих исключений из рода человеческого. Но Ваньку нельзя сильно нагружать. От моего знания он сходит с ума. Потом проиллюстрирую.

Еремей воспринял чудо-дом как то, что давно им предрекалось. Восхищался, конечно, но больше озабочен задачей экипировки квартиры, подбором мебели и освещением кабинета. Он у него находится в ответвлении и зависает над пустотой, а часть пола стеклянная. Жутко ступать.
Еремей маленький, пьяненький, вышел на стекло и пляшет, довольный жизненным жребием. Всё у него сложилось, как мечталось. И в семье никто не болеет, и дом полная чаша, и задумок творческих навалом. Я тоже за него невольно радуюсь, смеюсь и говорю:
- А что вы на счёт русской идеи думаете?
- Я объездил полмира, – отвечает, - но нигде её не встречал, дорогой комендант Гивми.
Мы оба уже солидно выпили. А я пить не умею, и не понимаю, что это такое – уметь пить. Спокойно переваривать водку? Выпить, чтобы быть не пьяным?
- Вы, Еремей, дурак, - просто сказал я, - вы персонаж моей Домовой Книги, я вас могу из неё взять – и выселить.
- Что вы, комендант, себе позволяете? - он прекратил отплясывать. – Я думал, что вы культурный господин.
- Лесу-то сколько погубил, гад! – выругался я. – Знаешь, за это что с тобой сделаю? Хотя, - я махнул рукой, - пошёл ты, - и послал его. Это последнее, что я могу вспомнить самостоятельно.
Потом рассказывали, что бегал я по этажам, колотил в двери и кричал, что я и есть русская идея, что плоть моя, мозг мой и всё, что выходит из меня – и есть русская идея, а все остальные козлы и шлюхи.
А что – верно кричал. Переходный период у меня такой. Кризис творческий. Вадик с Рафиком меня выловили и угомонили. Жильцы жалобу написали, мне её передали, я её порвал. С тех пор Еремей меня стороной обходит, не здоровается, хорошо, если обиделся, плохо, если за идиота считает. Значит, так ничего и не понял.
А Жак Савельевич всё понял.
- Для себя, дурак, старайся. Чего ты всё о них печёшься, перевоспитываешь уродов. Сам мне преподавал. Почто марку не держишь?
- Общаюсь я.
- Ну-ну, иди. Не мешай мне, я работаю.

Я промолчал. Я-то знал, почему со мной неладное. Я-то мог раскрыть ему глаза на истину. Вот именно – «не мешай, я работаю». Работай, мне не жалко, я подожду, я пока подумаю, я знаю, что это за мистика.
Эту Книгу я задумал, когда Жака из депрессии вытаскивал. Так красочно всё ему расписал, с таким вдохновением, что сам в необходимость её создания поверил. Спасал гения, вытаскивал из трясины, а сам теперь вязну. Знаю – почему. Жак Савелич перетянул творческое одеяло на себя, так что я теперь мёрзну, как совсем недавно замерзал в канавах он. Закон сохранения энергии. Савелич этого не знает. И слава богу. Ему нужно поменьше философствовать, наивность – движитель творческих процессов.

Я уже три месяца Комендант. У меня в кабинете компьютер – центр наблюдения за этажами. Практически во всех квартирах установлены прослушивающие устройства, а то и видеокамеры. Составляю отчётики о поведении жильцов. В принципе, это единственная моя обязанность. Есть управдом – Василий Иванович Добряк, он отвечает за инвентарь, за всю хозяйственную часть. У него под началом и столяра, и сантехники, стекольщики, уборщицы, вахтёры. Он действительно неплохой человек, бывший подводник, живёт с пожилой больной женщиной, детей у них нет.
- Егор Семенович, деньги нужны, хорошо бы в фойе новые вазы для цветов поставить. Поговори с хозяевами.
- Не дадут. Давай-ка, лучше с жильцов соберём. Объяви о собрании.
Такие собрания стали у нас регулярными. Жильцы в большинстве у нас послушные. Они довольны, что живут в элитном Доме. Сбылась мечта, о коей и не мечталось…

Входы в Дом скрыты от посторонних. Можно въехать прямо на машине за два квартала от Дома. А можно войти в обычный подъезд пятиэтажки, там вахта, показываешь пропуск, проходишь по коридору, там охрана, засовываешь в аппарат пластиковую карту, турникет открывается, спускаешься по небольшому эскалатору и по бегущей дорожке перемещаешься непосредственно в фойе здания.
Многие мечтают побывать в гостях. Члены правительства, чиновники, зарубежные личности – в день обязательно экскурсия хотя бы одна. Либо я, либо Василий Иванович сопровождаем, расхваливаем. Дивятся. Жена и дети президента недавно были. Добряк их сопровождал, я в этот день пьянствовал с Ерёмой Шальновым. Анатолий Иосифович говорил, что из свиты интересовались – нельзя ли квартирку прикупить. Чтобы без огласки. «Хрен им! Наведут здесь контроль. Да и время их проходит!» - заявил младший Пегий.

Многие сожалеют, что нельзя увидеть Дом снаружи, в полной красоте, весь этот коралловый исполин. В вестибюле водружён макет, и остается только представлять естественные формы здания. Братья Пегие скрывают, что существует механизм вибрации. Они объявляют всем, что материал изначально имеет свойства невидимости. И этому верят! До чего доверчивые люди!
А Анатолий Иосифович не такой дурак, как его предшественники братья Жёлтые. Он Жака пока бережёт, возвеличивает, он понимает, что ноу-хау содержится в самом Архитекторе.
- Мы анализы провели. Содержимое его баночек – обыкновенное дерьмо – так заключили все специалисты, - откровенничал Иосифович со мной. Меня он не опасается, знает, что я человек супернадёжный. – Как он это всё устроил – ума не приложу! Что он туда добавляет, ты узнал?
- Не говорит.
- Как это – не говорит? И пьяный?
- Ну, говорит, что фекалии – это он сам, что у него фекалии особые.
- Да чего там может быть особого! Дерьмо у всех одинаковое. Он человек?
- Не знаю.
- Что?
- Может, и не человек.
- А кто?
- Ну откуда мне знать? К примеру, один умеет далеко прыгать, а другой рисовать, третий наделён высоким голосом, кто-то силой…
- Но они все срут одинаково! Еда переваривается в одних и тех же кишках!
- Не согласен. У одного кислотность пониженная, у другого повышенная, а сколько ещё пищеварительных параметров… У вас коммунистические представления о равенстве. А ведь все люди пахнут по-разному.
- Чёрт его знает, может быть, и правда – феномен какой-то… Сколько он проживёт, ты думаешь?
- Кто?
- Савелич. Понимаешь, тут люди готовы вложиться в строительство. Очередь из толстосумов. Скоро дом будет достроен, можно будет начинать ещё хоть десяток. А мы повязаны на его ноу-хау. Я кучу денег потратил на исследование его дерьма и на эксперименты с его материалом – специалисты говорят, что ни черта им непонятно. Соблюдают все пропорции, испробовали всевозможные режимы вибрации – невидимости не получается! А ты говоришь – дерьмо, и весь секрет. Чертовщина какая-то! У него как со здоровьем?
- Пошаливает печёнка, сердце, и головные боли.
- Врача приставь, ежедневные медосмотры. Вот, на, - он вытащил бумажник, - пусть в ресторане диетические блюда персонально готовят. Не пей больше с ним. Создай здоровую рабочую атмосферу. Бассейн, гимнастика, тренажеры, фрукты, витамины, воду артезианскую… О чём он мечтает?

Я задумался. Не скажешь же, что Жак мечтает не иметь дел со всяческими пегими, жёлтыми и голубыми. Что он мечтает о планете, на которой можно общаться с себе подобными.
- Баб любит? Или мальчиков? Хотя я до сих пор не понял, полезен секс для здоровья или нет? Как ты думаешь?
- А что, если все эти старания навредят? – ответил я вопросом.
- Не понял.
- Начнёт он питаться по иному, вести иной образ жизни, и ноу-хау исчезнет. Другой процесс пойдёт.
- Да ну тебя! Вы, писатели, только головы морочите и себе и другим. Потому и жить нормально не можете. Нам он нужен здоровый, а не мёртвый. Чтобы жил и срал лет до ста. За это время секрет раскроется, да и столько можно отгрохать зданий! – загорелое лицо Иосифовича обмякло от представившейся картины невидимых зданий – целые кварталы, города…
- Зачем?

- Да ну тебя! – посуровел Пегий, – делай своё дело, и никогда не задавай себе вопроса «зачем?» Иначе ничего не добьёшься, иначе – всё остановится. Ходи под богом, а не вместе с ним под ручку. Не ровня. А то я тут слышал, как ты орал, что ты русская идея. Это ты-то – голь перекатная, нищета российская! - и Иосифович искренне хохотал, тыча в меня пальцем. И кратко резюмировал: - Босота ты! Не в обиду. Наше время пришло – факт. Все работают на нас. Мы умеем управлять, и это – факт. Это идея. А русская была, да дух испустила. Береги архитектора, головой отвечаешь. Я ушёл.

И ушёл.
А я понял - завидует мне Иосифович. Завидует, что не может быть таким изумительным, как я. И как Жак. Те, кто меня узнавал, все начинали завидовать. Я активирую в людях те черты, которые в них есть. А черты в них заложены разные. Завидуют моему своевольному существованию. Моему пренебрежению к социальной возне. Моему мышлению. Моему наплевательству на современные ценности. Моей нездешности. Моей исключительной неповторимой сущности. Моему уму и моим идеям. Моему бессмертию. Моей любви к самому себе и всем живущим. И моим терзаниям-страданиям.
Не умеют они так. Не из того вещества созданы.

При определённых мыслительных процессах в человеке происходят удивительные изменения. Он физически (!) становится иным. В нём прорастает замороженное зерно вечной жизни, оно пускает корни, развивает ветви и обменивается информацией с вселенной. Это и есть Древо Жизни, плодов которого так и не отведали Адам с Евой. И братьям Пегим не досталось. И мало кто вкусил. Эти плоды нужно уметь взрастить в самом себе. Так-то. Видели одинаковых змей разного вида? Одни смертельно ядовитые, другие абсолютно безобидные. Но похожи как две капли воды. Так и человеческий род содержит в себе кардинально различных сущностей при внешней схожести. Но я вас уверяю, что когда Жак ходит по большому, он испытывает совершенно иные чувства, чем Анатолий Иосифович Пегий. Хотя всё выглядит одинаково и даже вульгарно. Что за чувства? В частности и об этом повествуется на протяжении всей этой книги. Так-то.

В Доме у нас торжествует коммунизм. Правда, деньги изредка фигурируют, но в основном банковские карты. Вечерами концерты всемирных и российских «звёзд», «метеоритов» и залётных «комет». В бассейне всегда щебетание детворы. В зимнем саду пение птиц. В игральных залах азартные вскрикивания. В массажных кабинетах покой и чистота. Я уже не говорю о еде, это особая тема.

Я просто боюсь переутомить перечислением всех знаменитостей, проживающих и бывающих у нас. Живём как в телевизоре. Случай был, миллионер Гусинский привёл правнука Зиновьева, того, что с Лениным революцию толкал. Лет семьдесят дядьке. Так он походил по дому, посмотрел на подземный и надземный рай, и с ним истерика случилась. Упал в холле и голосит: «Для этого мой прадед революцию сделал! Для меня жизнь положил! Моё это, моё!» Гусинский от стыда багровый, быстренько смылся. А дядька (родственник его жены) бьётся, пена изо рта, всех пинает. «Жить здесь хочу!» – орёт. Мозги переклинило. Скрутили, укол успокаивающий.
И ещё три дамы точно так же в истерику впадали. Одна певичка, моя землячка, когда мы стояли на смотровой площадке, ни с того, ни с сего мужу по физиономии звезданула так, что ногтями кожу ему ободрала, кровь брызнула. Миха Задорнов, сатирик, тут же стоял, говорит: «Вот и окропили чудо-дом красненьким».

Это что, а когда квартиры удаётся посетить, то многие просто чернеют, сохнут от зависти и подолгу выходить не хотят. А ведь сами на Грошовом шоссе проживают. И у них стопор и ступор. Ибо мой Архитектор таких чудес наваял, такие интерьеры наворочал – самому Наполеону с Жозефиной и всеми Людовиками не грех поселиться.
Правда, у нас последнее время сселяться деятели с голубой ориентацией. Вежливые, манерные, приветливые до оскомины. Какой-то десант. Пенкины, моисеевы, славутичи, вятичи, пермяки и дорофеевцы. Откуда, спрашивается, у них такие деньги! Модельеры-крошки, вейзажисты-пейзажисты, макияжники-сермяжники, парикмахеры, имиджмейкеры, аэробисты, балеруны. Педро на Педре. Они меня веселят. Я думаю, что Запад им деньги подкидывает в лице гомосексуальных объединений. Они берутся за руки, чтобы не пропасть по одиночке. Мафия трансконтинентальная. И все такие якобы набожные. С крестами, иконами и посещением молельного сектора.

«Как же так, - вопрошаю я одного известного Бореньку (или одну), - ведь грех великий?» «А любовь всё перевешивает, любовь всё прощает, понимаешь?» – поясняет этот детёныш порока. И доказывает, и поучает меня, что человечество скоро станет андрогинным, бесполым, свободным и летучим. Ну, если такие, как Боренька, ещё и летать начнут, обычным мужикам не выжить, подомнут их летучие Педро.
Вот это голубое общество и открыло в подвале кладбище по замораживанию тел. Припёрли из Америки агрегаты-саркофаги с жидким азотом, завели каких-то специалистов бальзамирщиков-мумиистов, и двоих клиентов уже заморозили. И с каждого по три миллиона долларов содрали.
Я к Пегому: «Почему и зачем? А что если это мошенничество и криминал?» «Да брось ты, - говорит Иосифович, - хороший бизнес. За аренду платят? – платят. Я ещё их данью обложу за каждого жмурика». Не человек, а генератор денег.

Ещё у нас заселяются всяческие колдуны, маги и экстрасенсы. Есть лорды и леди, джентльмены и графини, аристократы и княгини. Одна из них, какая-то Джуна, разодетая в адмиральский мундир, мне заявляет: «Вы не тот, за кого себя выдаёте». Как догадалась – ума не приложу. Или действительно – есть такие, что выдают себя за себя?

Но самые богатые у нас – это водочные и бензиновые воротилы. Очень незаметные субъекты. Эти сразу обрубили прослушивание своих квартир, ходят с толпой телохранителей, слов почти не произносят – и всё так тихо, ладком и мирком. Приедут, поживут недельку, и снова их нет месяц. Квартиры у них дорогие, с отдельными лифтами, в несколько этажей, сам Садам Хусейн в таких не ночевал.

Иногда жители окрестных домов видят непонятное явление. Прилетает в одно и то же место вертолёт, чего-то зависает в воздухе на высоте, какие-то тени под ним, а порой и перестаёт крутить лопастями и исчезает, будто НЛО какое-то. Дурная слава у этого места на Зелёном проспекте. Жалобы идут – будто здесь закрытая экспериментальная лаборатория, будто излучения здесь нехорошие, радиоактивные, будто электрические мерцания здесь, нечеловеческие звуки и голоса, а под землёй бункер с аппаратурой. Что самое интересное – никто не верит правдивым россказням о существовании невидимого дома, а вот в чёрта, в НЛО, в военную лаборатории, в сатанинскую секту верят! И это притом, что ежедневно в Доме бывают десятки гостей и экскурсантов. А газеты давно описали его внутреннее строение, его роскошь и даже публиковали список его жителей (фальшивый, конечно).
Потому такое неверие, что общество дико расслоилось. Безумно богатые бегают по своим дорожкам, обеспеченные обыватели по своим, а все остальные живут тем, что с неба падает. Но чего от неба дождёшься, кроме стихийных бедствий? Разве что ясного осеннего денька… Но не стоит о лирике. Она расслабляет. А мне не до этого.

Двое иностранцев вселились. Один из Саудовской Аравии – сын шейха Абы Ибн Хусейна Хентурия Пятого. По-русски этот принц говорит бегло и бесконечное количество вопросов задаёт. Сколько стоит постричься, почём услуги прачечной, есть ли тир, какая зарплата у вахтёров, из чего сделаны оконные рамы, где восток, кто вон та женщина и где проживает, почему я хожу с собакой?.. Надоел.
Второй – американец, бывший брокер с нью-йорковской биржи. Тоже болтливый и счастливый. Пятьдесят пять лет. Его в основном «рашен вумэны» интересуют. Говорит, что в Америке женщины глупые, феминистки, что мужчины для них, как часть интерьера или элемент украшения. Я объяснил, что в России то же самое. Нет, нет, кричит, в России у женщин глаза ласковые, как у олених, и что с одной «рашен гёрл» в Нью-Йорке он испытал такой «бьютефел», какого не испытывал никогда ни с кем. Я подумал: человеку пятьдесят пять, а запросы у него как у пятнадцатилетнего юнца, что одержим женской плотью, и ничего не видит и не знает. О, сколько подобных мужиков повсюду! Работа, секс, еда, зрелище, работа, еда, секс, зрелище… Так что американец ничего нового из Америки мне не привёз. А может, это Пегие такого клиента нашли, что попроще. Они там на всех анкетные данные собирают. Этот Генри (американец) не знает, кто такой Фолкнер, из всех американских классиков помнит только имя Джека Лондона, и наизусть цитирует фразы из романа «Унесённые ветром». Но, говорит, заведу рашен вумен, детей, куплю библиотеку и буду читать и читать, познавать историю человечества. Хотел я его с одной нашей жиличкой познакомить – Антониной, элитной проституткой, красивейшей женщиной, с недюжинным природным умом. Но передумал – не люблю сводничать.

Антонина меня уважает, заходит чайку попить.
«Егорий, - сказала она мне однажды, - вы не такой как все, и никогда, никогда, я прошу вас, вы слышите, не прикасайтесь ко мне! Между нами этого не должно быть. А всё остальное – пожалуйста».
Я оценил юмор её последней фразы.

Я никогда не имел интима с проститутками. Это от брезгливости. Ну, сосёте вы леденец или жуёте жвачку, а кто-то просит у вас поделиться – такое бывало в детстве – пожевал, передал другому, такое бывает с матерью, с приятелем-карапузом. Но мы же, по-моему, выросли? Не знаю, не знаю… Может быть, это инстинкт самосохранения, и не только от страха болезней, сколько от страха душевного развращения, от страха душевной пустоты, страха увидеть людей ещё более плоскими, нежели ты их себе представляешь, а отсюда – страха перед одиночеством со всей своей исключительностью… Не знаю, не знаю…

Антонина считает, что я просто слишком хорош для нашего времени.
«Вы, Егорий, самоед, аналитик, философ-идеалист. Вы мерите других по себе. А все вокруг вас проще, примитивнее. Они вообще не думают о том, что вас волнует. Смерть, бог, вселенная, законы жизни, её цели и задачи, происхождение вещей и всего живого, мифы и сказки, бессмертие и пути к нему – всё, что вы мне рассказываете – я это слышала редко и мелко, а чаще, как дань энциклопедической моде, газетной болтовне. Знаете, когда я вас немного поняла? Вы стояли в проходе на моей лестничной площадке и смотрели в окно. Я видела вас в дверной глазок. Потом через полчаса – вы всё стоите и смотрите. И так почти два с половиной часа. Потом я вышла, окликнула вас, вы обернулись – а лицо у вас, а глаза… непонятные, не отсюда… Вы тогда что-то хотели сказать, но не смогли и ушли. Я подошла к окну, смотрю – вид на обычные жилые дома, осенние деревья, кое-где снег, слякотно, три вороны ходят по пустырю. Вдруг замечаю – у стола под деревом какой-то зачуханный мужик пытается встать и не может. Рядом пустая бутылка. Он башку поднимет, потом опять уронит на холодную землю. Пытается сесть, упадёт, не двигается, потом шевельнётся… И вы всё это время смотрели на него».

«Антонина, чего тут такого, так часами могут смотреть старики. У него ещё была сумка, подошёл дядька, чего-то ворошил его, усаживал, спрашивал, а потом взял сумку, высыпал из неё пустые бутылки, и пошёл с этой сумкой, изучая её добротность».
«Но о чём вы тогда думали?»
«Это сложно, Антонина. О тысячах вещах».
«Ну, например».

«Например, если представить бога, созерцающего людей с неба, с высоты, то днём ему приходится видеть головы людей, их теменную и макушечную части. А если он способен видеть ночью с высоты, то он видит лица с закрытыми глазами, слышит посвистывание и храп, ещё он видит тысячи лиц онанирующих людей, позы совокупляющихся – стоны, кряхи. Что это за ракурс – взгляд сверху, и что это за стремление людей - взирать снизу вверх. И то и другое – неудобные позы и ракурсы. Подставьте лицо небу – у вас очень быстро заноет шея».
«И какой вывод?»
«В теменной области нечто загадочное», - смеюсь я.
Антонина тоже смеётся:
«Уходите от ответа?»
«Ухожу, Антонина, ухожу, в мыслях моих много катастрофичного, печального. Зачем это высказывать вслух. Это опасно».
«Впрочем, возможно вы мне частично ответили».
Ответил. Иногда следует ясно и просто – как следует – описать историю, сцену, чувство – и в этом весь ответ. Не так ли, мой драгоценный Жак?

Антонина замечательная женщина. О такой я мечтал в юности, до лет восемнадцати. А потом довольствовался близлежащими. После армии я перестал стремиться завоевать женщину. Добиваться – да, а завоёвывать, соперничать, доказывать, что ты её достоин – все эти бои быков, жертвенность роду – мне и виделись боями быков, сусликов, кабанов, петухов и т.д. Я слишком идеализировал женщину, чтобы завоёвывать её как самку. Я всегда искал в женщине ум и сестру (а быть любовницей её наделила природа автоматически). Очень умную сестру. И притом сестру старшую. Это я теперь понимаю. И мог бы объяснить, отчего и почему (как-нибудь с дядюшкой Фрейдом). Умную завоёвывать не нужно. Умная сразу всё понимает. Её завоёвывает моя сочинительская сущность.

Самая мерзость в юности – это обострённая сексуальность, постоянное изнуряющее половое томление. Я не был конченым циником по отношению к женщине. Одно время женщина заменяла мне религию, вечность, смыслы жизни. И мои избранницы шарахались от такого высокопоэтического отношения. Внимание: я был наэлектризован сексуальностью, трансформировавшейся в душераздирающую поэтизацию.
Я словно плыл в ночи в горячем фосфорицирующем океане, и вода передавала моему телу весь его объем и все его энергетические колебания. Я не хотел быть животным. Я хотел возвысить, возродить, возвеличить не-животное, ту крохотную беспомощную песчинку, что жила во мне. Несуществующее не-животное. Я хотел оплодотворять женщин, но – идеями и идеалами. Так что кое-кто из них, ошарашенных, окаменело стоят в моём прошлом с открытыми от изумления ртами… Я им завидую – им посчастливилось встретить меня.

Антонина это понимает. Но ей пора идти, её ждёт бизнесмен Дрынцалов – презабавнейший хитроумный господин, думовец к тому же. Антонина для него – элемент имиджа, он хвастается ею перед компаньонами и богатеями. Он поселил у нас свою взрослую дочь, мечтающую о нищем женихе-музыканте. Ей надоели бахвал-папа, его молодая жена, его богатство и его запланированная жизнь. Она мне как-то шептала на лестничной площадке: «Егорий, давай убежим далеко-далеко, где грибы да ягоды, звери и деревья, ты будешь писать музыку, играть на гитаре, сочинять стихи, я о тебе заботиться…» «Прясть пряжу», - перебиваю я. «Всё, что угодно».
Её папа лекарственный магнат. Обещает вылечить всю нацию. А дочь-то у него больная. Недавно покушалась на жизнь Антонины. С ножом кинулась. Я не осуждаю ни её, ни Дрынцалова. Мне до них дела нет. Общаюсь по долгу службы.

Антонина Дрынцалову изменяет. На то она, хоть и элитная, но проститутка. «Мне противно оттого, что он думает будто он меня купил. Господи, если бы вещи, джакузи, кресла и диваны, золото и брюлики могли двигаться, они сбежали бы от многих своих хозяев или хотя бы изменяли им. Представ себе обручальное кольцо, которому обрыдл тот, кто его носит».

«Ты дура, Антонина, это всё театрально и мелодраматично, из Островского. Ты проститутка, и нечего разводить трагедии. Ты профессиональная спортсменка – пока молода, зарабатываешь своим телом, ты как лошадь, которую берут на прокат».
«Но так же живут все. Одни продают мозги, другие золотые руки, третьи тело. Дрынцалов ещё хуже, он продался идее накопления и бахвальства, жажде властолюбия».
«С тобой трудно спорить. Все продаются и продают себя, это так. Но а как же господин архитектор? Он-то не продаётся».
«Таких единицы».
«Но они есть!»
«Познакомь меня с ним».
«Ещё чего! Чтобы ты развлекала и отвлекала его своими прелестями ради твоего самолюбия».
«Ты считаешь меня дурой?»
«Конечно. Как только я вижу тебя с Дрынцаловым, как вы кряхтите, как он сопит и пищит – я вижу перед собой мусорную яму».
«Так ты подсматриваешь?»
«А будто ты не знаешь. Это моя работа».
«Пошёл ты, знаешь куда!..»
«Знаю».

Она уходит.

А в мою обязанность действительно входит просматривание жилых помещений. Для этого в специальном зальчике стоят двадцать мониторов. Я часами переключаю их, просматриваю ночные картинки и глазею на интимное поведение жильцов, слушаю их болтовню и составляю краткие отчёты. Конечно, самые смышлёные давно обнаружили камеры и изъяли их, но прослушивание помещений остаётся – это новейшая система без микрофонов. Так что разговоры нефтяных и спиртовых магнатов записываются беспрерывно. Век электронно-технической информации, понимаете ли…

Человечество изобрело кучу невероятных вещей. Одно телевидение – потрясающее чудо. И что мы видим? Бесконечный мусор, вихляющихся уродов, сцены насилия, дурацкую рекламу, глупые постановки для усреднённых типчиков и таких же усреднённых дур. За одним изобретателем-гением идёт армия потребленцев и мошенников. Я так рад за Эдисона, который разбогател на своих изобретениях. Но это счастливое исключение. К тому же всё равно любое изобретение используется как средство одурачивания, превосходства и наживы. Это гадкое положение угнетает меня, ввергает в яростное злое состояние. Я не могу принимать его как данность. Я выражаю категорический протест.

И для начала я отказываюсь демонстрировать в Домовой Книге образчики сцен и разговоров из жизни жильцов Кораллового Дома. Тем более, что это не безопасно. У меня собран такой архив, такой компромат, что за него в любой момент можно потерять голову. Приходил тут как-то модный журналист Караулов. Отвёл меня в сторону и молвил: «Егор Семенович, мой вам совет – никогда не выносите сор из этого дома, и не давайте мне никакой информации о его жителях. Если даже я вас буду просить на коленях. Я ещё жить хочу». Это после того, как я его со списком жильцов ознакомил.
Да, есть у нас опасные личности. Один киллер точно живёт. Его официально давно похоронили, все дела закрыли, а он у нас здравствует. В сорок пятой квартире с двумя детьми и женой. Новым русским считается. Разговоры и обстановка в семье вполне банальные. Со стороны кто посмотрит – типичный обыватель с невинными пристрастиями, заботливый отец и муж. Разве что иногда получает заказ и едет в «командировку». Я, когда с ним сталкиваюсь, вздрагиваю и холодею – такая у меня впечатлительная натура. Я так и вижу, как он выслеживает свою жертву, как готовит оружие, щелкает предохранителем и целится в голову. Потом этот пресловутый контрольный выстрел…

Я брезгую такими людьми. Что тут героического или профессионального – убить человека исподтишка? Оноприенко – это одно… это клинический мусор и бред всех безответственных творян-маниаков. Он - наглядное пособие. Вопль материи. А наш киллер – это продукт рациональных детективщиков.
То есть, я вам хочу сразу заявить – всё, что происходит, вначале кем-нибудь выдумано. И это не гипотеза, а моё выстраданное знание.

 

(слушать)

Иногда мне эти зомбированные жильцы надоедают до тошноты.
А Архитектор всё занят. Тогда я с трудом дожидаюсь вечера и тайком линяю в дешевую пивнушку. Там стойкий кислый специфический запах, звон кружек, пьяное бормотание и выкрики пьянчуг. Я пристраиваюсь где-нибудь у грязного стола и пью свою порцию, курю, пребываю в этом тёплом смрадном болоте, как настоящий огромный бегемот. Порой я завязываю разговор с таким же очумелым бегемотом, но чаще избегаю энергетических затрат, ибо разговоры меня легко возбуждают, я становлюсь великолепен, активен, остроумен, приятен в общении, заразителен своим мировоззрением, и тогда все влюбляются в меня и готовы сидеть со мной в этом болоте пожизненно. А я не хочу брать на себя такую жуткую ответственность. Ибо печальна участь заразившихся мною.

В тот снежный вечер народа было немного. Одна зачуханная пивная проститутка с выбитым зубом и одутловатой физиономией. Два потёртых пенсионера за стаканами дешёвой водки. Три молодых алкоголика, доходящих до обычной кондиции, занятых безумным спором о количестве кирпичей на одном поддоне. Забулдыга, прикорнувший у тарелки с недоеденным бутербродом. Да странный субъект в кепке, бормочущий сам с собою.

Я бы молча выпил три кружки разливного пива и удалился, переполненный хмельной жидкостью, если бы меня не привлекло бормотание субъекта:

«Сон вспоминается, а явь во сне? Вспоминается или нет? Кто будет вспоминать щемящие моменты, когда умрёт? Кто вспомнит свои лучшие часы, сладчайшие чувства? Куда исчезнут прекрасные мгновения? Жизнь сочится сквозь пальцы. Как песок. Нельзя объять необъятное, а хочется…»

У меня хорошая избирательная память. Особенно на смысловые выражения. Наполненные смыслом. А тут я услышал ещё то, что меня самого волнует и мучает. Но дальнейшее ошеломило меня.

«Разрушить мир – и уйти, - это он произнёс как вопрос самому себе, с такой безапелляционной уверенностью, как будто именно от него зависело – разрушать мир или нет. И далее: - Нет, ещё не та цифра, ещё не вызрело число ещё не навоображали, не насоображали… Мало мне ещё, мало…»

Он оторвался от кружки, в которую, собственно, и бормотал, и взглянул на меня:
- А это ты, - усмехнулся, - привет! Хочешь со мной познакомиться? – и протянул руку: - Конкретный бог. Сокращённо – Конк-Бог. Не путать с Кинг-Конгом.
Я пожал его вялую руку и подумал: «Понеслось!»
Его бредовость сладко обволокла меня. Я поплыл в тёплый зазеркальный омут.
- Вот и встретились два бегемотика, - хохотнул я.
- А на встречу им два кашелотика, - хохотнул он. – Ещё по одной? Угостишь?
Я пошёл и притащил ещё четыре кружки и тонкие ломтики кеты.
- Люблю рыбу, - признался он, - люблю по настоящему. Почти такое же наслаждение, как от женщины. Ах, мой Дальний Восток, мой Дальний Восток!

Уж лучше бы он не вспоминал. Дальний Восток, если высокопарно выразиться, колыбель души моей. И как я был браконьерро, так браконьерро и остался.
- Почему Конкретный бог? – спрашивал я, когда мы допивали бутылку водки.
- Потому что во плоти, в теле, в материи, в оболочке, а не в метафизике, в умозрении, в идеализме, в воображении и тому подобное. Фирштейн?
- Ясно. – И мне действительно было понятно. - А что за число не вызрело?
- Богов ещё мало. Цифра не наросла. Воля не проявилась.
- Я так и предполагал…

Мы стали говорить односложными фразами. В моих мозгах мигали огоньки. Меня чуток мутило, но в душе продолжал гореть камин, и треск от сухих поленьев возбуждал ясные мысли.
Душа благоухала.

Каким-то чудом мне тогда удалось провести моего нового друга к себе в комнату.
Что-то случилось в тот день с охраной. Мы наклюкались основательно.

Наутро я на него смотреть не мог. А он на меня. Он попросил:
- Не спрашивай, как меня зовут. Я потом скажу. Ты хочешь завести у себя бога?
- Как это?
- Просто. Сделай вот здесь в углу топчан, брось матрац и повесь занавеску. Я буду твоим богом. Отдёрнешь занавеску и задавай вопросы – я буду отвечать.
- А чудо можешь?
- Какое? – поморщился он от изжоги.
Я попытался задуматься. Кроме глупостей на ум ничего не шло. К примеру, чтобы Еремей Шальнов пулей вылетел вон из Дома, или, чтобы весь Кремль рухнул в Москву-реку, или, чтобы все педики повымерли… Всякая злая чепуха.

Он понял меня.
- Чудо, братец, это ты сам и тот, которого ты сейчас перед собой видишь. Ты бы мог, конечно, попросить сотворить тебе новые белоснежные зубы. Но это было бы не чудо, а трюк, и за него тебе бы пришлось поплатиться своим костным материалом, да и годами жизни. Хочешь? Давай для начала я выбью тебе все старые.
И он сжал кулаки, и я сжал кулаки.
- Или ты хочешь, чтобы я сделал тебя вечно молодым? Это можно. Только это тебе невыносимо будет. Ты скоро притащишься ко мне и попросишь, чтобы я сварил тебя в кастрюле. Потому что у тебя будут кружить одни и те же мысли, и ты будешь совершать одни и те же поступки. Плоть в процессе, в движении, она стареет, и тогда что-то становится понятным. Что ты называешь чудом?
- Да ладно, проехали.
- Что ты называешь чудом?
- Перестань! - закричал я.
И в третий раз он спросил:
- Что ты называешь чудом?
- Тебя и меня! – заорал я, меня итак трясло с похмелья.
- Ну вот, - не улыбнулся он. – Ты не из тех, кто требует манны небесной и картинок о небесах. А теперь гони топчан и занавеску. Я буду сидеть, пока из меня не выветрится злость. Меня моя женщина предала.
Я не выдержал, захохотал.

- Я тебя понимаю. Наставить рога богу - это смешно. Но это людские пошлые представления и ценности. Что мне рога. Я ходил в разных обличиях. Я бывал свиньёй и крокодилом. Я был буйволом и мышью. А сегодня мне больно за несколько лет жизни, за свой идеализм, за свою привязчивую душу. Такие нынче у меня сочетания качеств. Конечно, мне принадлежат все женщины, но я не пастух им. Я был занят другим, и я часто искушался – то семьёй, то женщиной, то домом, то дружбой, то уютом – чтобы продлить свою жизнь в сегодняшнем обличии. Мне нужны были иллюзии, чтобы не видеть того, что я итак знаю. Иллюзии рушились, а я выстраивал новые. Иначе передо мной открылся бы плоский, холодный, животный мир. А чего я в нём не видел? За что бы я зацепился? Я бог, сокрушитель иллюзий. Зови меня сокращёно – Сокил. Звучит неплохо, на первое время сойдёт. И давай похмелимся.

Мы похмелились.
- У меня была иллюзия, - продолжал Сокил, - что из женщины можно сделать богиню, или хотя бы полубогиню. Нет, скажу по другому: я полагал, что она на всю жизнь сможет просветить себе мозги, подняться над тварным миром и жить тем, чем живу я – совместным творческим процессом. Понятно?
Он замолчал и угрюмо задумался. Я видел, как ему плохо. В какой-то момент я даже увидел некий чёрный клубок, из которого, как протуберанцы, выплёскивались змеиные ленты. Это была его душа.
- Такое возможно, но на короткое время. После этого такой женщине нужно отрубить голову. И тогда она останется просветлённой. Иначе она попросту меняется физиологически. Между девочкой и бабушкой несколько разных сущностей. Тридцатилетняя женщина не может признать и принять живого бога. Она уже смотрит на мир глазами животного.
- А исключения?
- Очередная иллюзия, ты женат?
- Был.

В глазах его вспыхнуло любопытство:
- И что?
- Она изменяла мне.
Тут он заулыбался.
- Вот твари, а? Баламутки. Ты тоже строил иллюзии?
- Тоже.
- И что?
- Трахнул её напоследок и ушёл странствовать.
- Уважаю добрый цинизм, - протянул он руку, - а Любил её?
- Я всегда довыдумывал и любил выдуманное.
- А сейчас любишь эту – выдуманную?
- А как же. Во мне столько Любви, что не люби я хотя бы последнюю дуру, я бы взорвался. Я - Солнце. Женщины это всегда чувствовали во мне и готовы были впиться в меня всеми фибрами.
- А ты им не мстишь?
- Не знаю. Я старался любить некоторых из них. Я любил себя в этом чувстве Любви.
- Уважаю.
- Да не за что. Я бы хотел по-другому. Если бы я не был Сочинителем, то вёл бы себя легче и непринуждённее. Я бы играл женщинами, как они играют с мужчинами. Даже не так – я бы заставлял их биться за меня. Я бы упивался их глупостью и алчностью.
- Ну, это ты ещё получишь. А пока нам придётся хлебать всё это страдальческое дерьмо.
- Тебе.
- Устал я что-то, - он отвернулся и попросил топчан.
Я всё организовал. Он задёрнул занавеску, и не высовывался из своего логова три дня.

Я его не тревожил. Я знал, чем он там занимался.
Он перебирал все фрагменты их былых отношений, он восстанавливал в памяти фразы и поступки, которые теперь приобретали иной смысл. Он рисовал себе картинки совокуплений, он мучился незнанием – сколько, как, куда, и какие вздохи, чувства и слова при этом. По преимуществу мужчина – воображант, а женщина – ощущант, войди в неё хоть и насильник, она замолчит и затихнет. Она не может мыслить. Она просто материя, которую нужно мять, тискать, разогревать, которая должна плодоносить. Печально это всё, конечно. Он прав, этот Сокил. Сплошные иллюзии.

Это женщины придумали, что они слабый пол и что им нужно дарить цветы. Если этим, ими же желанным обхаживанием, их дурить, то конечно. Блядуны так и поступают. Или же практичные лицемеры.
Да и какая женщина выдержит жизнь рядом с богом? Держите свинью дома, купайте её в шампуне. Всё это до первой искусительной лужи. Свинья должна чувствовать себя свиньёй. Женщина должна чувствовать себя желанной многими, а не одним. Вот отчего на Востоке женщины быстро старятся.
В этом взгляде нет ни ненависти, ни оскорбления, это должно преподавать в школе. Это должен иметь в виду всякий идеалист-юнец. Впрочем, пока тебя не укусит змея, ты не узнаешь о действии яда, хоть тебе тысячу раз опиши.
А Сокил… на то он и бог, чтобы его предавали.
Вспомним бедного Христа. Лучший друг Иуда застучал. Мужчина! А тут женщина. Это не так страшно.

Европейская цивилизация в женском вопросе - изврат жуткий. Психика у всех сдвинута. Может ли самка орангутанга стать женщиной? Или хотя бы самцом орангутангом? Или хотя бы иметь психологию самца-оранга? Вот и у женщин всё это напускное, они это признают поздно, когда становятся старыми. А пока они хотят пожить, набраться ощущений, испробовать всякое. Что им с того, что вы гений или чиновник, лишь бы было телесное томление. Это потребленчество, это жизнь травы, остаётся перегной, и только. Мужчина может дать женщине всё, если он проникает в иную, внутреннюю жизнь, и если женщина будет ответно дышать ритмом его лёгких, его сердца, его ума. Это сверхзадача для женщины. Иначе – трава.
Я всегда знал это, но я многое пускаю на самотёк. Даю людям свободно проявить себя. Они же приходят ко мне добрые и культурные. А глядишь – доброта и культура скоро сползает за ненадобностью. Что у них может остаться, если творческий процесс у меня? Мною завоёван. Во мне живёт. Они и начинают скрежетать зубами, видя, какой я красивый и недостижимый. Они хотят походить на меня, и не могут. Они всё хотят «нашару». Автостопом и умыкнув. Они хотят стать моими собеседниками, и не выдерживают мыслительных нагрузок. Они хотят быть моими представителями, защитниками, апостолами, но вскоре чернеют от моей насмешки и иронии. Потому что действительно смешно, потому что надо быть самим собою, если ты и абсолютное ничто. Нужно признать это в себе, и тогда я бы легко помог. Но остаётся ширма, фальшь, маска. Подделка. Остаётся театральная поза. И возникают раздражение, мстительность, желание сделать так, чтобы я споткнулся на бытовизмах. А я жду. Жду, когда человек, уверявший меня в любви и желавший смыслов, проявится. Я не жду специально и злорадно. Я стараюсь заниматься, чем мне и положено, и делюсь этим процессом. Но на свете своевольных творческих людей я ещё не встречал. Всё это были действительно - рабы Божьи.

Есть у меня задумка. Хорошо, что подвернулся Сокил. Хорошо, что есть Архитектор. Хорошо, что нас трое. Иллюзия расширяется. Нужно сделать так, чтобы она поглотила весь человеческий мир.
Но пока Сокил самоедски копается в своей и чужой вине. Он пьёт эти садомазохические страсти и не может напиться. Архитектор Жак корпеет над своими чертежами, и я один свободен в этом писании.
Прошёл год, как я не заглядывал в Домовую Книгу, встреча с Сокилом меня побудила вернуться к словам. Что делал целый год? Занимался бренными вещами, писал отчёты – Ласковые их очень ценят. Они пытались меня уволить, но претендент не прошёл испытательный срок – не понравился им стиль изложения в отчётах.

Братья Феликс и Ким всегда ходят вместе. Им лет по тридцать, погодки. У них есть ещё младшая сестра – стерва. Вот она меня достала. Любопытная и хамоватая. Усядется рядом со мной у экранов и требует показать то одну, то другую квартиру. Я говорю: «У меня график». А она: «Хочу!»
Дороти её звать, хотя это она сама придумала. Двадцать пять лет. Отец их, как и положено, в Израиле проживает. У всех двойное гражданство. И действительно, можно сказать, люди ласковые, до определённых границ, разумеется. Куда-то же они дели Пегих… Может, убили, может – переиграли. Только Пегие исчезли безвозвратно.
Иногда мне чудится, что эти Жёлтые, Пегие и Ласковые – одни и те же двойники в различных масках. Но мне пока интересно.
Дороти стерва, у неё жених богатый и ревнивый. На днях он мне ни с того, ни с сего ляпнул: «Тронешь – убью!» Она знает об этом, а всё меня невзначай за ляжку хватает, грудью своей израильской наваливается, кучерявыми волосами мои щёки щекочет. Только-только я часто-часто задышу, она отпрянет и переключается на другое, будто ничего и не было. А бабёнка, нужно сказать, сочная. Нет, я бы не стал с ней связываться, знаю наперёд – в дураках останусь или с дыркой в башке.
Она всё в моё жилище прорывается. «А что там у вас? А как вы устроились? А почему вы такой скрытный?» Я говорю: «Сходите в гости к мистеру Коху, у него там компании собираются, играют во всякое, чего вам я?» «Это люди не моего круга» – заявляет. «А я что, вашего?» «Молчите, вы наш служащий, делайте своё дело!» «Я и делаю». «А я вас буду контролировать». «Ну и контролируйте». И я вношу в журнал пометки об особенностях в поведении жильцов.

Появился новый владелец, из Казани. Занял целый этаж. Здесь три жены у него. Красотки такие – ещё поискать. Он лучший друг президента Татарстана. Я так думаю, он и есть настоящий президент Татарстана, а может быть и всего Башкорстана. На его этаже куча антенн натыкана, спутниковые тарелки. Охрана – двадцать человек. На его этаже лифт просто так не остановишь. Лет шестьдесят ему, а выглядит на сорок пять. Жёны молодые, он всех старых на родине оставил. Набожный. Все обряды соблюдает.

Ласковые в его квартире одну новейшую камеру установили. Ищи – не найдёшь. А все остальные камеры охранники казанца разбили. Тимур Хазанович его звать. Так вот, эта камера просматривает одно помещение – холл. Он там иногда кушает, иногда принимает посетителей. А Дороти всё ждёт, когда он там будет сексом заниматься. У неё к этой теме болезненный интерес. Ким, её брат, меня предупреждал: «У неё первый муж был, развратил её по молодости. Сволочь был, бил её, упокой его душу. Мы её лечили у психоаналитиков, они говорят – пройдёт, только поменьше наглядных сцен, ну там, порно, рассказики. Ты понял?» «Да у меня ничего такого нет». «Знаю, но ты понял?» «Но она же часто сидит у мониторов. На экранах всякое бывает». «Переключай сразу». «Она может возразить». «Выгони её». «Её выгонишь»,- вздохнул я. А Феликс, её второй брат, добавил: «Ты парень смышлёный, что-нибудь придумаешь. Пусть отвлекается чужими жизнями. Врачи советовали».
«Смышленый парень»! – мне уже не тридцать пять. «Что-нибудь придумаешь» – а я уже создал целую вселенную! Но не буду придираться к словам. Чёрт с ними, с Ласковыми. Я рад. У меня теперь столько материала, что глядишь – разбужу в себе соню-Сочинителя. Если Архитектор слабинку даст. А он пока не даёт.

Так вот, казанец Тимур Хазанович Дороти очень волнует. Она всё надеется, что на её глазах произойдёт сцена совокупления. Татарские девушки ходят, пылесосят, накрывают на стол, убирают, смотрят тиви, ничего особенного. Можно подумать, что это его взрослые дочери.
«Ему же шестьдесят лет – он, наверное, не может их всех удовлетворить. Наверное, вот у этой, Зуры, роман с охранником. Вот с этим – смотри, какой жеребец!»
«Его зовут Джамуха. Он его близкий родственник. Перестаньте, Дороти».
«А Тимур-то ещё ничего. Смотри, какое у него тело! Подожди, не переключай! Чего это они затеяли?»
Я переключил.
«Ничего особенного, Дороти».
«Включи».
«Мне нужно посмотреть другие помещения».
«Включи», - она побледнела и выпрямилась.
«У меня работа, Дороти».
«Включи», - прошептала она и грохнула об пол мою любимую кружку с чаем.
«Это не хорошо, Дороти».
«Включи, или я скажу своему жениху, что ты лез ко мне».
«Я не лез к вам».
«Я скажу, лез, я скажу, хватал – вот здесь и здесь», - и она указала на самые потаённые женские части тела.
«Это свинство, Дороти».
«А то, что ты не разрешаешь мне увидеть – это не свинство? Ты что – хозяин? Образчик нравственности? Кто ты такой? Включай, или я побегу звать охрану!» – и она сделала движение рукой, демонстрируя, как порвёт на себе блузку.
Я включил, она не удержалась:
«Всегда хотела увидеть, как праведные мусульмане трахаются».
Но я знал, что никто трахаться не собирается. Я боялся другого.

Сегодня Тимура Хазановича две женщины натирали маслом. Я однажды уже видел подобное. Та сцена поразила меня сказочным эротизмом.

Вот и теперь он лежал обнажённый. Одна девушка стояла у ног, другая у головы. Обе они были одеты в шароварчики и лёгкие платьица с оголёнными по плечи руками. Тело мужчины золотилось от масел. Он не открывал глаз. Его как бы и не было. По крайней мере, так, мне казалось, чувствовали женщины. Словно они обрабатывали не его конкретно, а некую материю. Их плавные движения, их пальцы, их наклоны, бесстрастные выражения сосредоточенных лиц, ни звука, ни мимики – какая завораживающая эротика! Казалось, они готовят какое-то невероятно вкусное блюдо. И всё-таки это был труд. И в нём для них был скрыт глубокий смысл…

Я боялся, что Дороти проникнется сексуальностью этой редкой сцены. Она, не отрываясь, прошептала:
«Сейчас, сейчас он возбудится».
«Он не возбудится, Дороти, это другое».
«Он не возбудится на таких девочек? Зачем же он их так мучает, скотина?»
Я промолчал.
«Ну, давай же, басурманин, давай! Чего ты лежишь как пень!»
А я закрыл глаза и продолжал плыть в море сладчайшей эротики. Я умею это делать – как будто эти пальцы, эти движения скользят по моему обнажённому телу…

«Смотри, смотри – уходят! – она чуть не расплакалась: - Чёртов татарин! Импотент! Почти час – и ничего!»
«У вас это пройдёт, Дороти».
«Что пройдёт?»
«Ведьмачество. Вы станете хорошей матерью».
«Какое ведьмачество? Ты считаешь меня больной?»
«Мне нужно работать».
«Ты дурак».
«Дурак».
«Ты будешь уволен».
«Хорошо».
«Нет, тебя изобьют, тебе морду набьют, чтобы ты не мнил о себе. Ты подлец, сидишь тут и подглядываешь, как последний подонок».
«Так хотят ваши братья».
«Мои братья сволочи! Они извращенцы. Они с детства трахают друг друга. Они подонки. Кроме денег и друг друга для них ничего не существует. Знаешь, как они называют своих жён?»
«И не хочу знать».
«А ты знай, знай, комендантишко гнусный! Чего ты отворачиваешься? Эстет что ли?»

И тут она мне сказала такое выражение, какое я здесь не в праве повторить. На какое-то мгновение я просто задохнулся. Я сам могу выдумать скабрёзность, но чтобы такую!
«А внешне у них всё пристойно. Они такие отличные семьянины! Им же нужно, чтобы их род продолжался, чтобы их гнусная кровь расползлась по миру».
«Никогда бы не подумал. Они о вас заботятся, вы с ними на равных…»
«Да что ты можешь понимать! Это же болото. Нет, это параша, в которой мы живём».
«Ну, хватит, Дороти, я же не психоаналитик. Мне за это не платят».
«Тебе деньги нужны?» – она завела себя до яростного блеска в глазах.
«От вас мне ничего не нужно. Вас жених заждался».
«На!» – бросила она на стол несколько сотен долларов.

Тут и я вскипел:
«Запомните, Дороти, сколько бы вы мне не дали, хоть миллионы – мне этого будет мало. У вас нет таких денег. У вас их слишком мало, чтобы удовлетворить мои аппетиты. И вы никогда не соберёте нужную мне сумму. А эти гроши заберите, пожалуйста. Я вас по-человечески прошу».
Она передёрнула плечами, но подчинилась.
«В благородство играешь, играй, играй. Я ещё тебе… Ты ещё меня не знаешь, подлец!»
И она, стерва, ушла.
Нахамили друг другу - она вслух, я про себя. Самое неприятное, если она на меня глаз положила. Поборется, поборется, добьётся своего и ноги вытрет. Не добьётся – ещё больше остервенеет.
Нужно что-то придумать…

Тимур Хазанович. Он мне симпатичен.
Во мне много кровей. Европейские и азиатские. Я сам – Евразийский Континент.
Мне часто видится (не снится – видится): город с крепостными стенами.
Я сижу на холме и смотрю на город. Вокруг меня лучшие воины. Я с ними многое испытал, бывал во многих местах. Я – это они. Они – это я. А другие, молоденькие новички и наёмники, скачут вокруг стен, гарцуют, дразнятся, улюлюкают:
- Ай-я! Ай-я, ай-я, а-тя-тя-тя, у-тю-тю-тю! Ай-я!
Лопочут на своих языках, кривляются, кричат: «Сдавайтесь, никого не тронем, иначе всем смерть!»

А у меня за спиной, за холмом – туча всадников. Томятся в ожидании.

И наконец, я машу рукой. Начинается штурм. До холма долетают далёкие крики, прискакивают гонцы, докладывают. Начинается совет. Потом вновь штурм, вновь откат. Защитники яростно и смело бьются. А я всё сижу на холме и думаю.

О чём я думаю?
Я думаю о следующих городах. Я думаю о пространстве.
Я не думаю о взятых городах. Я не думаю о той женщине, которой отрубил голову, и о тех, которым приказал отрубить головы. Женщины не подвластны мужчине. Если бы это было не так, то мужчины не старались бы подчинить их волю. Отрубание голов – это не суд, это выход – прямой и быстрый. Это не утомительное сидение друг перед другом в поисках истины. Это не поиск причин и следствий. Это не самокопание, задерживающее движение…

Впереди города. Впереди пространство. Потом, потом будет Суд – весёлый и справедливый.
Мои лучшие воины редко ходят в бой. Без них не было бы моей армии, без них не было бы примеров и стремления достигать. Но случается необходимость – и тогда они либо гибнут, либо приносят мне победу. Они не умеют отступать. И тогда они не оставляют после себя живых.
Я – воля движения. Они – движение моей воли. Мы люди той самой - длинной воли.

И вновь переход, и кони, реки, переправы, пот и кровь, болезни и раны, пиры и пляски, красивые женщины и плачь по друзьям, города и добыча, и думы, думы, думы щемящие мои…
Вот такая сущность живёт во мне. Она одна из многих.

А ещё во мне живёт Гоголь. Я знаю, что я – его желание.
Как-то я целый год мотался из Москвы в Питер, и обратно. На машине, ночами, рядом с водителем.
В дороге я мучался ничегонеделанием. Я не крутил баранку, я то болтал, то слушал музыку, то молчал. Я думал и вспоминал, я не мог спать и глазел и глазел на дорогу.
Огни, мелькание теней, повороты, мосты, деревни, бензоколонки, проститутки, пиво, сухарики, а я глазел в темноту, на свет фар встречных машин, я глазел – и… ничего не было.

И я принял состояние Николая Васильевича – кибитка, бричка, кони, кучер, лошадиный запах, поля, поля, перелески, тряска, постоялые дворы, картофельные лица крестьян, наивные и хитрые рожицы молодух, озабоченные бабы, бородатые мужики, колдобины на дороге, горизонты и шпили церквей – и ничего не было. Ни-че-го.

Его геморрой. Я даже не знаю, чем тогда подтирались в пути. Не мыли же задницу каждый раз. И от тряски, долгого сидения, от трактирной пищи и выделений воспалялся геморрой, и ипохондрия, сплин, тоска, скука, и тошно было видеть всё вокруг, и больно от толчков брички, но необходимость заставляла двигаться, двигаться, иначе – ещё большая тоска от этих помещичьих и чиновничьих проблем и лиц, физиономий, рожиц и харь, от неизбежности слушать светскую и хамскую болтовню, и подыгрывать и доказывать, что ты что-то значишь, что ты – Гоголь.
Вот так-то…

Я прихожу к себе, отдёргиваю занавеску и говорю в испуганные глаза Сокила:
- А ты плачешься – бабы! Мир трескается пополам каждый день. Сотни молодых жизней не успевают прорасти. Мы живём внутри огненного смерча. А ты решил свить гнёздышко и дремать в алкогольной колыбельке. Ты что, не знал, что семья и любовь – это искушение, что привязанность – ахиллесова пята для бога. Благодари свою сучку, что она заставила тебя начать новую жизнь. Ты ещё отрубишь всем своим врагам головы! А будешь так сидеть – заработаешь геморрой и ипохондрию. Побыстрее очухивайся.

И я задёрнул занавеску, дабы не видеть его побитых глаз, и добавил:
- Хочешь, я тебе Антонину подгоню? Она всё умеет. У тебя таких баб и не было, наверное. Клин клином вышибают.
Он молчал. Я подумал, что это знак согласия. А потом подумал: нужно повременить. Не умрет же он от тоски. Бог всё-таки.
Ночью из-за занавески слышалось бормотание: «крашеная поганка… сука, сука, разбила сердце… тварь подколодная… придушить и закопать… изуродовать…» И ещё нечто подобное да матерное.
«Заткнись! – не выдерживал я. – Это твоё назначение. Ты должен был споткнуться. Обязан!»

На третью ночь он вдруг ужасно завыл, как последний пёс. Мне жильцы звонят – откуда страшный вой, непонятно, будто стены издают. Невозможно уснуть. Мою собаку обвиняют. И даже Архитектор пришёл.
- Что тут происходит?
- Да тут Сокил загибается. Одна курва ему подножку поставила.
- Позови ему Антонину, - сразу проникся Жак.
- Откуда ты знаешь Антонину? – изумился я.
- Да так… заходила.
- Вот дрянь! Я же ей говорил, что тебе не до этого.
- Ладно. Кто этот Сокил?
- Сокрушитель иллюзий. Бог.
- Понятно. Зови Антонину.
- Ему не до этого.
- Дурак. Ему сейчас нужно, чтобы рядом кто-то лежал, тепло ему бабское нужно. От его воя волосы дыбом встают. Сколько лет той курве?
- Да, наверное, не молодая уже.
- Ну вот, он и почувствует разницу. Он поймёт, что избавился от престарелой бабёнки. Антонина – это же персик! И всё может. Пусть полежит рядом… покормит его.

Я позвонил. Антонина спала.
- Ну, вы козлы! Ты, Гивми, имей совесть. Мало того, что твой архитектор с меня всю ночь не слазил… («Врёт, врёт», - отвернулся Жак.) Так ты ещё какое-то воющее существо мне подкидываешь.
- Ну, пожалуйста, царица полей! Это очень важная персона. Тебе такое знакомство пригодится.
- Ага, видала я таких персон – сегодня трахнет, а завтра нос воротит. Только ради тебя, Гивми. Потому что ты не такой, как все, и между нами ничего не будет, слышишь?
- Слышу.
- Я спускаюсь.
- Снизошла, - усмехнулся Жак.- А чего это между вами не будет? – съехидничал.
- Того самого.
- Ты откажешься от такого блюда? У тебя что, целибат с брахмачарьей, или аллергия на красивое и вкусное?
- Если хочешь.
- Нет, ты объясни… Ладно, потом, - заторопился он.

Вошла Антонина:
- Что потом?
Архитектора стало не узнать, он повёл себя как последний ловелас – и улыбочка игривая, и за локоток взял, и посадил, и сумочку принял, и чуть ли не шаркал подошвами.
- Суп с котом, - ответил я.
- Драгоценный Гивми, я сюда не напрашивалась…
- Ладно, ладно, не обижайся. Дело серьёзное. Он тебе сам всё расскажет.
- Он не заразный? Не бомж?
- Он мой друг.
- Всё. – Антонина встала. – Мальчики, пошли вон. Я сама шагну в эту неизвестность. – И мне у порога: - Ты возбудил меня, Гивми!

За дверьми у Жака с лица сползла идиотская улыбка, он сказал:
- Если бы я не знал, кто такие бабы, я бы в неё влюбился.
- Тебе это не нужно.
- Это верно. Но ты её всё-таки попробуй, с тебя не убудет.
- Не хочу.
- Ты объясни, почему такие сложности? В чём смысл твоего табу?
- Потому что я Сочинитель.
- Я знаю. Ну и что. Ты Сочинитель, я Архитектор. Ты брезгуешь?
- Ею – нет.
- Слушай, может ты платоник?
- Хотя бы. И я её сочинил.
- А-а… понятно… То есть, как это – сочинил?
- Сочинил, и всё.
- Её что, в природе не было, а ты взял и… и что ты сделал?
- Её не было в природе, когда не было и тебя.
- Так, может быть, ты и меня сочинил?
- Может быть.
- Пойдем-ка, выпьем, и ты мне всё расскажешь.
- Я не пью сейчас.
- Ах, вот как ты, перетянул таки творческое одеяло на себя! А я-то думаю, что это мне в последнее время стыло и не работается? Может, ты мне ту царицу полей подослал?
- Наработаешься ещё.
- Ладно, иди спать ко мне. А я пойду в кабак. Да не беспокойся – посижу с коктейльчиком, на девок полюбуюсь, музон классический послушаю. Эх, давно я пошлым не был! Давай, давай, мне нужно обдумать твои слова, иди.
И Жак пошёл тяжёлой свинцовой походкой. Я видел, что ему трудно. В комнате у него разорванные рулоны чертежей. Ещё бы – у него остался всего лишь краешек творческого одеяла.

На другой день моего Сокила было не узнать.
Он встретил меня словами:
- Всё к лучшему в этом не худшем из миров!
- Быстро же ты очухался.
- «Так храм оставленный – всё Храм, кумир поверженный – всё Бог», – к месту процитировал он. – Сейчас она придёт. Какой-то Дрынцалов её ищет.
- Какой-то… Ты давай – веди себя осторожнее.
- Что такое? Ты мне объясни, где мы с тобой очутились?
- Потом, ты давай ешь.
- Да, нужно восстановить силёнки… Представляешь, в неё ныряешь, как в парное молоко…
- Представляю.
- Откуда она взялась?
- Я попросил придти.
- Она твоя… рабыня?
- Ты думай, что говоришь. Она моя знакомая.
- Она меня помыла, она поила меня из ложечки, она называла меня ласковыми словами, она целовала меня везде, она баюкала меня, она мне пела песенки, она говорила, какой я сладкий и хороший, она…

- Хватит. А не то ты опять выстроишь себе иллюзию. Она проститутка, понял? Содержанка. Тебе бы эти прелести обошлись в кругленькую сумму. Слышишь, она – про-сти-тутка, ясно? – я почему-то разозлился.
- Она что – так со всеми? – изумился он.
- Не знаю. Я не её сутенёр. Тебе легче? Вот и всё.
- Нет, не всё. Мне ещё не легче. Я хочу с ней поговорить.
- Говори. Только не выходи в коридор. Она сюда придёт.
Я понимал, что он капризничает. Но мне стало обидно – сделаешь доброе дело, и сам остаёшься в дураках. Всегда так было. Поэтому я добрых дел стараюсь для других не делать. Да и злых тоже. Хотя, какое это дело? – так, дружеская услуга.
- А где мы находимся?
- Потом, потом…

Пришла Антонина. Погладила его по голове, поцеловала в щёку. Он сжал её руку, но она осторожно высвободилась.
- Иди сюда, - позвала она меня на кухню, - закрой дверь.
- Ну?
- Он действительно – бог.
- Откуда ты-то узнала?
- Он не слазил с меня…
- Ты пошло повторяешься.
- Это у него от страха, обиды и ужаса. Он, если и переживает, то до конца, целостно. В нём чувства чистые и страсти неискажённые. Он живой. У него даже страх смерти присутствует. Подумать только, я никогда не могла представить, что боги могут умирать.
- Всё могут. Так откуда ты знаешь, что он бог?
- Я не представляю, какая дура с ним жила. Это же нужно быть какой идиоткой, чтобы не прочувствовать разницы!
- Может быть, у неё не было такой возможности, как у тебя.
- Может быть. В нём, понимаешь, энергетика особенная. Я не знаю, как объяснить. Он не мужчина. Не в этом смысле!.. Он мужчина в этом смысле… у него всё нормально, даже слишком. Но он… Он поглощает тебя всю, он тебя всасывает… забирает… а другие наоборот – всасываются… И говорит по-особому… Ты знаешь, я почувствовала, какой у него ум…
- Я думаю, ты чувствовала иное.
- Да перестань ты. Что сделаешь, если я не нахожу слов. А ты думаешь, он не знает, о чём мы сейчас говорим? Он знает, а мы, как дети, думаем, что заперлись, и бог нас не слышит.
- Ты довольна?
- О, да!
- Может, ты ему заплатишь за такое удовольствие?
- А что, он нуждается? – она полезла в сумочку. Протянула деньги.
Я усмехнулся и взял.
- Буду его сутенёром.
- Только попробуй! Он мой, я не собираюсь его ни с кем делить.
Я так захохотал, что вбежал Сокил.

- Что стряслось?
- Ладно, голубчики, вы тут воркуйте, а я пойду – поработаю.
- Ты на меня в обиде? – спросила она мне в спину.
- Я не твой пастух.
- А я не твоя овца!
- Да что вы, в самом деле! – Сокил обнял её. - Тоша, не делай такие глаза… - это была последняя фраза, оборванная хлопнувшей дверью.

Я так подозреваю, что эти Ласковые завели ещё одну службу слежки, более мощную. Что я им один с несистематическими отчётами? Хотя – для сопоставления, для дубляжа. А за Архитектором-то точно следят. Еду ему отдельно готовят, он поправился, сам не заметил как. Заботятся о баночках из-под майонеза.

Пришёл Жак ко мне пьяный, когда я смотрел за квартирой-офисом известного либерального политика. Я слушал, как его сын отвечает на телефонные звонки.
- Тебе не надоедает? – спросил Жак мрачно.
- Нет. Я изучаю механизмы человеческой психики, механику целеполаганий.
- Ты что, судья что ли?
- А тебе было это неизвестно?
- Известно, но не всё. Мне что теперь – пьянствовать?
- Ты идею свою довёл до ума?
- Не получается. Есть одна техническая проблема. Коммуникации, понимаешь, фундамент, да и само передвижение не поддаётся. А теперь вот и ты – перетянул одеяло, вдохновение иссякло…
- А ты хотел, чтобы я всё бегал пьяный по этажам и орал, что я русская идея? Дай и мне вздохнуть.
- Но ведь растут два дерева рядом, и ничего – хватает солнца. А почему мы не можем создавать параллельно?
- Потому что здесь другая энергия, другой принцип. Даже вулканы одновременно не извергаются.
- Да я понимаю. Сколько ты будешь греться под одеялом?
- Да дам я тебе шанс, дам, потерпи.
Он вздохнул:
- Не хочу пить. Займусь спортом. Я вчера сидел, всё думал – как это ты сочинил её? Как это всё может технически происходить, материально? Тебе это не интересно, а у меня прикладные мозги. Я этого понять пока не могу. И почему именно шлюха?
- Потому что другого не увидел. Не Жанной де Арк её же делать, не верной домохозяйкой, с которой бы ты и словом не обмолвился.
- А я вчера от этих тупиков подрался
- Подожди, Жирик пришёл. По-моему, у него неприятности.

Владимир Вольфович сел в кресло, лицо его обмякло, он смотрел в одну точку, иногда шевеля непослушными губами. Сын ему сказал: "Они деньги не переведут". "Сволочи. Это шантаж. Как можно лоббировать такую дрянь? Нужно что-то придумать". И стал думать.

- Так с кем ты подрался?
- Да с бывшим министром обороны. Его в ресторан привели Чубайс с Кохом.
- Зачем?
- Откуда я знаю. Беседовали они.
- Зачем подрался?
- Да я там встал и объявил, что я создатель этого Дома. А он как-то мерзко улыбнулся. Я в него кинул тарелку. Сцепились. А тут трое каких-то парней руки ему скрутили и вывели. Чубайсу по уху дали, а Кох сбежал. Кто такие? Откуда взялись?
- Твоя новая охрана.
- А-а, ценят, гады, берегут! Ладно, пойду спать. Всю ночь с какой-то дурой про вселенную проговорил. Да,- остановился он, - Антонина теперь этого Сокила обихаживает?
- Обихаживает.
- Хорошая она баба. Я понимаю тебя. Как-то неприлично трахать собственное произведение искусства. Но спасибо тебе, Гивми, - он тоскливо улыбнулся и ушёл.

А Владимир Вольфович продолжал курить сигару. Я относился к нему с симпатией – очаровательный негодяй. Он тоже произведение искусства, выпестованное эволюцией. Мне нравилось, что он помнил детство, что во многих порывах натуры был открыт и ясен. Эгоцентрик, но живой. Не то, что многие социальные мертвяки. Вольфович как-то мне сказал: "Вы, Гивми, занимаете один из ключевых постов в государстве. Вы даже покруче, чем я, и тот же Чубайс". "Я наёмный служащий", – начинал я. "Нет, нет, вы можете повернуть государственную машину в любую сторону, это я вам говорю! Вы хитрец, Гивми". "Вы тоже". "Давайте, я вам подарю часы. У вас нет, вам нужны". "У меня есть. В голове". "Ну, на память". "Мне запрещено принимать подарки. И с чего вы взяли, что я вам могу пригодиться?" "Как же, как же. У меня своя контрразведка".
А на днях я ему шепнул: "Хочу вам сказать по секрету – вы не делайте ставку на этот Дом". "Что такое? – встрепенулся он. – Мне нужно съехать? Покушение?" "Да нет. Я всё сказал". "Понятно, понятно. Но здесь так удобно". "До поры до времени". Вольфович благодарно кивнул. Он интуитивист, и тоже испытывал ко мне симпатию.
Все подозревают во мне крутую личность. Всё так и есть, только с обратным знаком. Я одновременно – случайный и неслучайный жилец в этом Доме. Если из него меня выгонят, я всё равно останусь - бродить по нему привидением.

…Вольфович затушил сигару и сказал сыну и помощнику:
- Всё, съезжаем отсюда! Здесь что-то неладное. Я чувствую! Этот Гивми, комендант, предупредил меня.
- Но, папа, здесь так удобно!
- Всё, всё, всё! Здесь мне не нравится. И дорого. Эти Ласковые работают на Америку и Израиль. Здесь все стены нашпигованы аппаратурой. Подонки!
- Но специалисты проверяли, - возразил помощник.
- Специалисты! Все куплены! Я чувствую, что кто-то за мной следит. Вот это что за дырочки? – ткнул он в мою сторону.
- Это специальная облицовка с подогревом стен,- объяснил помощник, - наши проверяли её.
- Знаем мы эти подогревы! Укладывайте вещи. Я уехал на встречу.
Я был рад за Вольфовича. Мне не хотелось за ним подглядывать. Он артист. Им нужно наслаждаться на сцене, а не за кулисами.

Толя Чубайс тоже изъявлял намерение прикупить здесь квартиру. Наводил справки. Но потом заявил, что денег таких у него нет. А что, я верю. Откуда у него большие деньги, он взяток не берёт, это я доподлинно знаю. Он честен, идеалист, стремится обновить Россию. Он машина. Ведь и тот же Столыпин был машиной. Все чиновники и гос. деятели – машины. Они воплощатели политических и экономических идей. Не более. Сталина хают, а он же идейный. Ни хапуга, ни жадина. Исполнительный биоробот. Пройдёт ещё два века, и все забудут о мучениях славных людей, о растоптанных и растерзанных. И потомки их не вспомнят. А Иося-крысоед будет поучительным эпизодом для умных диктаторов.
Но почему, отчего я был трагически злой, когда сочинил всё это?

Последнее время я только и занят этим вопросом. И кое-что понял.
Я сочинял во многих обликах. И всё от этого.
Я знаю, что Сокил – бог. Он – моя память.
Я ему говорю:
"Когда бог ходит по земле, разве насекомое признаёт в нём бога?"
"Нет, конечно. Оно будет садиться на него и сосать из него кровь. А голодный тигр запросто откусит голову. Если не узнают насекомые и животные, то откуда возьмётся чутьё у людей? А если кто-то что-то почувствует, узнает, тот предаст или устрашится".
"Отчего так, мудрый Сокил?"
"Ты когда-то так сам придумал. Тебе позарез нужны были дураки и тупость. Иначе не было бы движения. Ты придумал ужас и страх, боль и ненависть. Тебе однажды очень досталось, и ты обозлился. Ты сам всё это замутил, и сам проклёвываешься из своего замысла, и сам испытываешь на себе все свои проекты. Вспомни опыт Михаила, ты был им".
А я никогда не забывал. Михаил – моя гордость, моя боль и мой восторг. Моё сочинительское "я" тогда накрепко поселилось в его теле, в его душе, и его мозг с трудом выдерживал чудовищные нагрузки и не успевал осмыслять законы творчества.

 

"Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я ещё благодарил".

 

Подобные настроения в самом начале пути. Подобные просьбы постоянно. Подобные желания. А бог Сокил выполняет любые желания. Наказывая их исполнением, он учит последующих игроков с огнём творчества. Ему наплевать – молод ты, болен, обижен, угнетён, добр, богат или беден. Он сокрушает не только свои, но и чужие иллюзии. Он любит только себя и свою странную привязанность к коварным женщинам.

Бог Сокил – это бумеранг. Чем больше ты вносишь в творчество личностное, тем явственнее оно к тебе возвращается. Так он мне объяснил.
"Ты не должен быть злым в творчестве, - заключил он, - будь злым по жизни… хотя ты не сможешь… Ты просто очень хороший, ты человеколюб. Пожиратель людей. Это твоя несокрушимая иллюзия. И всё потому, что ты дорожишь даже своими ничтожнейшими творениями".
Я помню, как я покидал тело Михаила. Я впитал его "я", и мне стало ещё труднее. И была гроза. Тяжёлые капли били по его застывающему лицу. И только теперь он начинал смотреть на себя, и понимать, что он не предвидел, не пророчил, а выдумал свою гибель. И он немного сожалел. Его тело было ещё молодо. Но его мозг пропитался губительным скепсисом. И эта жертва была неизбежна. Эта жертва была оправдана.
Понимание приходит не сразу. Боги учатся на своих же ошибках. И возникает сверхзадача. И попытки её решить. И новые жертвы, и самопожертвование. Огонь творчества может всё. Он сокрушителен и созидателен. Смотря в чьих руках. Этому ещё предстоит стать аксиомой.

И я приношу себя в жертву (Одна интеллектуалочка мне всё трындила: "ах, не говори о самопожертвовании, ты же выполняешь миссию, а если ты сетуешь, что чем-то жертвуешь, то значит недоволен своей миссией". Что за болтовня! Она думала, что я жалуюсь. Я ей говорил о самоотказе от своей натуры, от всего процесса механического рождения и механистической судьбы, о том, что ты берёшь на себя ответственность за судьбу – среди враждебного к таким попыткам окружения. Ты самоотрекаешься – это значит, что ты не от мира сего в этом мире. Поживи-ка так на деле!).

Я, Гивми, решаю сверхзадачу, которая не нужна людям. Она нужна другому состоянию жизни. Я стремлюсь к тому, чего они не могут видеть и не увидят. Я стремлюсь к несуществующему. Я сочиняю то, чего нет. Сочиняю не на бумаге, в себе. Слова и язык – это лишь внешнее. Мои литературные сочинения – это оболочка, это скорлупа, это видимое. Содержание в другом. Сущность незрима. Несуществующее сокрыто. Оно накапливается по крохе, по песчинке. Оно обретает неземной объём. Кто же может вникнуть в мои слова!

"Спасибо тебе за Антонину, - заискивающе говорит Сокил. - Я знаю, что это ты для меня её выдумал. Ты всегда знал о моей слабости к падшеньким, умненьким, эстетствующим, аккуратненьким и внешне благообразненьким женщинам. К щекотухам".
"Я тебе, извращенец, просто угождал. Тебе не угодить – опасно".
"Да что ты! – хитрит он, - я всегда ценил твои метафизические искания. У меня нет твоего стремления сочинять. По мне – и этот мир хорош. Я с ним прекрасно справляюсь".
"Да, мы разные, но делаем одно".
"Хочешь, сметём олигархов или сменим президента?"
"Подожди, я пока не решил. Посиди за занавеской".
"А Антонина придёт?"
"Куда она денется? Ты же неотразим".

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сокил (1)