Сокил
Я люблю, когда умирают богатые люди или когда совершаются покушение на политиков. Я не могу удержать улыбку и испытываю безотчётный восторг. И благодарю шальные таланты. А когда подключается сам Сочинитель, то всё во мне трепещет и сжимается. Такая мощь может сокрушить и меня. У нас разные функции, и наши пути редко пересекались. Нынче такой чудесный случай.
Я знаю о прошлом Сочинителя всё. Я всё помню о каждом. Он же пытается вспомнить себя в других временах. Но ему трудно. Он призван сочинять прошлое и будущее, и от этого меняется мир. И тогда я начинаю помнить то, что он сочинил. Сочинённое становится явью. Сочинитель множит миры.
Я редко открываю, что я бог. Часто я очень мало живу, и перемещаюсь из плоти в плоть. Как же тут успеешь найти Сочинителя? Он скрывается и таится успешнее меня. И потом, сочинительство – это особая категория. Это беспрерывный процесс. В нём трудно удержаться и выстаивать. Он может проявляться то в одном, то в другом. Это то самое "творческое одеяло". Гивми осознал себя в творчестве, и позволяет то одному, то другому заняться истинным сочинительством. Так он снимает напряжение.
Сочинительство курочит и ломает многих. Они не успевают понять, чем обладали, какой ритм сквозь них прошёл. И в основном плодили ужасы, глупости и черноту. Я их за это наказывал. И самого Гивми наказывал. Особенно, когда он не приносил мне в жертву коварных женщин. Они бодрят меня. Они заставляют меня искать новые формы для собственного воплощения. Часто неудачного. Тогда я себя убиваю сам или позволяю это сделать другим, или тем же болезням.
Но когда я нахожу подходящую форму и пребываю в ней до старости, я начинаю Судить. Тогда и я внедряюсь в сочинительство, и моя энергия делает выбор.
Сочинитель, когда он осознан сам собою, конечно больше меня. Но подобное осознание – редкость.
Я знаю прошлое Сочинителя. Но судьба и жизнь Гивми для меня закрытая книга. Пока он не иссякнет, у меня нет памяти о нём. Он сам творит свою судьбу и учится на ошибках и просчётах. И я его побаиваюсь. Когда, к примеру, он одёргивает занавеску и спрашивает:
"Кто тогда меня обидел? Почему я сделал именно так?"
Мы договорились, что я буду отвечать на все его вопросы о прошлом.
"Тогда ещё не было этой вселенной и этой Земли. Тогда были другая вселенная и другая планета. Тогда ты был иным существом, но ты был Сочинитель. Однажды ты понял, что это значит. Ты понял, что именно ты сочинил ту вселенную и тот мир. Мы тогда не встретились, и некому было отвечать на вопросы. Ты был прекрасен… по-своему, по тем меркам. И ты изобрёл метод перерождения. Ты мог становиться свободной энергией. И все тебе завидовали и изгнали из своей среды. Тебя объявили вне закона, тебя всего лишили, все предали тебя. Я тебе не смог помочь, я тогда вновь стал детёнышем, младенцем… Там была местность непригодная для жизни. И ты там жил много лет. Сочинил этот мир. А потом умер".
"А потом?"
"А потом всё свернулось и развернулось заново. Катастрофы и катаклизмы".
"Постой, я могу что-то припомнить – какие-то присоски, когти, какое-то чешуйчатое тело…"
"Не вспоминай утробу. Да, тогда были иные формы. А ты выдумал эти. Не ты один, у тебя была целая гвардия талантов. И до тебя в том мире сочинительствовали предшественники. Они не успели осознать. Но ты выбрал и приговорил. А я не успел".
"А потом?"
"А потом много раз повторялась жизнь в этом варианте. Тебе надоедало. Ты прорастал до Сочинителя. Ты торопился, раздражался и приговаривал: всё сначала! Ты не мог найти нужного решения".
"Сколько раз?"
"Семь, по-моему…"
"Точнее?"
"Какая разница".
"Сколько?"
"Ну, шесть".
"Мне не нравится, что ты лукавишь. Мы же договорились".
"Да нет, я немного запутался. Я в основном женщин считаю. И вообще, с математикой у меня не очень…"
Он рассмеялся:
"Какой же бог обойдётся без математики?"
"Я за это не отвечаю".
"А кто?"
"Есть любители. И потом, неосознавшая себя материя всё же сама содержит в себе математику, расчёт и пропорции".
"Ну ладно, я об этом обо всём подумаю".
И он задёрнул занавеску.
Это неправда, что боги всегда могут всё. Бог един в многобожии. Каждый бог – функция.
Я Эвеструм – двойник Сочинителя, его гений покровитель. Всё остальное меня мало волнует. Я могу осуществить любой сочинительский сюжет. Но придумывается очень много глупостей. И драгоценные неземные жемчужины вымысла я собираю по крохам. Все они – в копилку Сочинителя. Моё дело – притормаживать его решения.
Как на этот раз я его узнал? Я жил с женщиной, и однажды понял, что её выдумал именно он и именно для меня. Женщины на меня реагируют по-особому. Они начинают видеть в себе звенящую пустоту, они теряют "розовые очки". А я искуситель. Я жду, когда рухнут их былые "убеждения". Я им всё позволяю. И они начинают мнить себя талантливыми. И они начинают хотеть быть мною.
Если я пишу картины, то они видят внешнее – как легко и просто я наношу мазки, если я сочиняю музыку или стихи – им кажется, что нет ничего проще. Если я режиссер, плотник, философ, да хоть кто, они начинают заражаться моей творческой энергетикой. Но я редко достигаю известности, а социального статуса, должностей – никогда. А им поначалу хочется блистать и показывать всем, какой личностью они обладают. Это неистребимо. Это можно пресекать лишь насильно, а то и физически. Здесь секрет моего искусительства. Я прихожу в виде дара, а они хотят подменить меня – дар – собою. И тогда я понимаю, что мир ещё не вызрел.
(слушать)
Я люблю жизнь, ведь в ней и мои произведения. Я создал массу приятных вещей. Чаще я их отбирал, а не создавал. В частности я узаконил печаль и ностальгию. Потом я ввёл чистую эротику, подарил женщинам флирт. И многое ещё.
А эти женщины начинают носить мои вещи, произносить мои фразы, представляться мне равными. Они сначала хотят повелевать мною, а затем и пригнуть меня к земле, выискивают мои слабости и думают: он слабак. Да, я бог-слабак, мне плевать на социальное. Общественные отношения для меня – каторга. Чего я только не видел, чего я только не знаю! Мне плевать на комфорт и дутые ценности. Я умирал и в 18, и в 28, и в 30, и в 33, и в 35, и в 37, и в 45, и в 53, и в 62, и в 68, и в 75, и в 82, и в 91, и в 99, и в 108, и в 115, и в 255, и в 1000 лет. И я точно знаю, чего стою я и сколько стоят другие. У меня нет энергии заблуждения, которая и толкает бесчисленные поколения накапливать всяческую дребедень, дабы кичится богатством.
И давайте-ка для начала я раскрою вам одну вещь: не люди соперничают друг с другом, а людскими умами и душами соперничают те силы, что стоят за ними.
Не всегда моё вечностное "я" находит взаимопонимание с родовым этническим "я" моего нового тела. Это борьба. Материального и идейного. Духовного и плотского. Борьба убеждений и ценностей.
Женщины сильнее мужчин, выносливее. Уже потому они и живут дольше.
Антонина умница, она в этом вопросе дока:
- Большинству женщин мужская тяга к обладанию влагалищем непонятна. Им непонятно вообще – каким таким чудом они получили от природы такую сладкую ловушку для дурней-мужиков. Извини, но для них дать залезть во влагалище какому-то члену – это всё равно, что засунуть в задницу клизму или сходить пописать. Мужчины бесятся и ревнуют, им жалко именно своей собственности – вагины. Она есть препятствие и испытание для них. Женщины не ревнуют к члену, они больше бояться остаться одни, им проще паразитировать на мужиках. Гинекологи что только не проделывают с влагалищем, я даже как-то испытала оргазм – и что, мужики должны ревновать к врачам? Вот где массовая иллюзия.
- Это биология, малышка. Что самцу-бабуину до половых связей своих самок, он их всех и обрабатывать не успевает – но вот же ревнует, не делится.
- А чего же ты так бесился? Ты-то должен знать женщин.
- Знаю, - буркнул я, - больше других знаю всё. Но мне необходимо отдаваться любому явлению, любой страсти всецело, даже, если это глупо. Мне необходимо страдать по-настоящему. Это мой движитель. Страдать из-за женщин полезно для Дела. К тому же, я всегда ищу островок спокойствия и взаимопонимания. Мне нужна спутница, чтобы я на ней смог опробовать свои решения. Я в ней должен видеть отражение своих идей.
- Ты ненормальный, - говорит Антонина и сладко потягивается, - ты сумасшедший бог.
- Какое сладкое тело он сочинил, - не удерживаюсь я, - какую шлюху!
- Ты про меня? Кто сочинил? – встрепенулась она.
- Потом, потом! – отмахнулся я и стал её целовать…
- Женщины мне противны, - призналась она спустя некоторое время, - знаешь, почему они любят духи, косметику, цветы, наряды?
Я знал, но хотел послушать её голос.
- Они ненастоящие, у них ничего своего нет. Они не могут осмыслять жизнь, познавать её тайны и законы. В глубине души они это знают. Так что мужики дарят цветы и подарки - пустоте. Мы тщательно скрываем эту пустоту, наряжаемся, делаем себя живыми куклами. Зачем ты так устроил?
- Я отвечаю только на вопросы Гивми. Но, кстати, и мужчине в большинстве своём пусты.
- Многие. Но по другому. У мужчин есть шанс стать подобными тебе, ведь так? Они могут мыслить, они творят, ведь так? А все эти бабские творческие потуги – подделки и подражания.
- Тоша, ты от меня заражаешься судейством. Это не твоё дело.
- Ладно, давай-ка я сделаю тебе один свой коронный фокус. – Она сделала, и я оказался в озере парного молока. – Так кто меня создал? – притормозила она.
- Продолжай – попросил я.
- Нет, ты скажи.
- Не мучь, Тоня.
- Тебе плохо?
- Ну, ты шлюха!
- Я – да. А ты скажи.
- Ты сама знаешь.
Она продолжила. И замерла.
- Гивми?
- Да! – вскрикнул я, и она сжалилась…
- В который раз, - говорил я, - я убеждаюсь, что всё к лучшему. Не будь предательства и измен, разве бы встретил я тебя и его? Ты меня лечишь, малышка.
- Ты не хотел бы, чтобы мы занялись этим втроём?
- Ты что – очумела? Ты что говоришь!
Она рассмеялась и выскользнула за занавеску.
- Ты не бог любви! – услышал я. – Вот бы его встретить!
- Я раз встретил, - ответил я.
Её любопытная рожица опять появилась у меня за занавеской:
- Расскажи, расскажи!
- Не хочу тебя разочаровывать. Бог любви, это не то, что ты думаешь.
- А-а-а, - мигом поняла она, - он платоник. А есть бог секса?
- Никогда не встречал.
- А бога похоти?
- Эти категории не божественны. Так же как пищеварение, обжорство и так далее.
- Понятно,- скисла Антонина, - я приду через два часа, и мы продолжим.
Я слукавил. Однажды я встретил одну личность.
.....................................................
Секс – ловушка, из неё окрепшими выходят только истинные таланты. Людская любовь – иллюзия. Я лежу за занавеской и слушаю песни, весь мир помешался на этом идиотском жанре – песни. В которых одно и тоже – вопли и слюни – бесконечная дурь и муть о какой-то якобы любви. Если бы коровы и бизоны могли петь, они бы в дни гона горланили то же самое.
Есть привычка, вторая натура, а паче её – привязанность – к самому себе, к близким, к собственности, к окружающему, к животным, да к тому же дереву за окном. Любви не может быть уже потому, что человек неделим. Он рождается один, он одинок духовно даже у матери в утробе, и потому ему нужны иллюзии, он греется в их искусственной теплоте до поры, пока они не обветшают или пока он не угаснет – вновь один – такой же беспамятный, каким родился.
Другое – Сочинитель. Одна его часть живёт в людях, пытается прорасти до него, и он не может этим пренебрегать. Он испытывает трепетное живое чувство к этим прорастающим одиночкам, которые тянутся к нему (может, это и есть подлинная любовь между людьми), к очаровательным животным, ко всему сущему. Но любовь его всегда платоническая, даже если она выплёскивается половой страстью.
Оставаясь животным, растением, материей, стихией, Сочинитель является хозяином вселенной. Особенно, когда умирает физически. Этого-то Архитектор не может понять. Он размышляет:
"Если он сочинил всё, то какого же чёрта он силится вспомнить свои сочинения?"
Положи рядом с кошкой яйцо, она помрёт с голода, так и не сумев вскрыть скорлупу. Так и все эти бесхозные женщины – никогда они не понимали сущность Сочинителя. Но Архитектор Жак посмышленее женщин, он догадывается:
"А как ему запомнить такую прорву, если, тем более, он был другим и в других обстоятельствах. Тут иногда не помнишь, что было год назад, расскажут и дивишься – я ли это сказал или сделал. Да, нелёгкая это задачка. Ещё этот чёртов Сокил засел у него за занавеской. Во, сучка, на тебе, Антонина, получай! Ох..."
И Архитектор изнемог. Уснул. Он мне всё больше начинает нравиться своим мироощущением.
Ну вот и моя Антонина.
- Мой бог! Как я по тебе соскучилась!
После этих слов Гивми встал и вышел.
- Ну, давай же, скорее люби меня! – кинулась она ко мне.
- Любви нет, - улыбнулся я, - есть только твоё божественное тело. Но и оно увянет, как божественный мыльный пузырь – как грёза Гивми.
- Так пользуйся им, пока ещё оно тебе принадлежит…
И я воспользовался.
- Я хотела бы, чтобы ты не выходил из меня никогда, чтобы ты спал во мне, ел во мне, чтобы ты пустил в меня корни, а я проросла в тебя, - говорила распластанная Антонина.
- Это было бы причудливое образование. Ты лукавишь, ты этого не хочешь или расхочешь через час.
- Я тебя люблю, - обиделась она.
..............................................
Дрынцалов куда-то увёз Антонину. Я сижу целыми днями один.
Я отошёл. Но меня беспокоит Егор. У него еще десятки иллюзий, и моё состояние заразило его воспоминаниями об одной стерве (они все стервы – жгучие или затаившиеся). Он залез в свой архив и читает письма и дневники двадцатилетней давности. Это плохо. Там судороги его прорастаний из человека в Сочинителя. Там неврозы и социальная горячка. Но там и выбор и начало пути. Там моменты прозрения и воспитания чувств. Там завоевание Слова. Там падения в скважины и выползание из них. Там его юношеские идеалы.
Мир никогда не примет Сочинителя. Мир боится его. Отторгает. И правильно делает.
Сочинитель походя может разрушить цивилизацию, общественное устройство, а уж заварит такую социальную кашу, что не расхлебать её в сотни лет. Всюду, где возникали смуты и революции, социальные потрясения, глобальные аварии, периоды застоев – это следы деятельности представлений Сочинителя.
............................
Сочинитель – это ни тот, кто беспрерывно "творит", ваяет, пишет, производит "нагора". Сочинитель – это метод существования. Есть исключительный момент, когда он обретает его, этот способ мышления, эту возможность направлять энергию чувств и мыслей, образов и сцен в миры, в действительность, в жизнь.
Это идиот Федор испугался в себе Сочинителя и боролся с ним с помощью религиозных догм. Это трудоголик Лев придумывал прошлое и потратил огромную энергию на варианты каких-то обыкновенных бессмысленных судеб.
Сочинитель не тот, кто пишет в заданных жизнью темах и обстоятельствах, а тот, кто с помощь сюжета путешествует и прорывается за пределы данности и рутинного существования. Сюжет Сочинителя - это его ладья, она увлекает его в плавание к тем берегам, откуда все когда-то приплыли. Такое плавание в водах особого мира не проходит незамеченным для вселенских сил, и каждое движение его мыслей и чувств считывается ими, и добытые им образы и идеи становятся краеугольными. Так весь мир плывёт вслед за его ладьёй переживаний и ощущений.
Мышление Сочинителя можно уподобить пчелиной царице, вокруг которой и вьётся весь непоседливый рой. Все действия людей, все их чувства и желания – вокруг Сочинителя и для него. Убери его, и рухнет жизнь. Но изъять себя из жизни может только он сам. Приговорить мир и меня. Подобное трудно представить, но сие неоспоримо и единственное, чего я боюсь. Так-то.
Я решил ему помочь.
Я отправился к той, что упорно засела в его гениальных мозгах и вызывала ненужную муку.
Я редко всерьёз воспринимаю просто людей, а тем более женщин. Они мне интересны, как механизмы, которые не знают, кто на них ездит.
Как и Егор Семенович, я хожу с огромной лохматой собакой. Она не даёт приближаться ко мне на близкое расстояние.
Страдания просто людей смешны для меня. Они с виду напоминают мои страдания, но всё зависит от развитости ума и чувств. Божество страдает истинно. Через год от трагедий просто людей остаётся лёгкое облачко дыма, и никаких прозрений, никаких переоценок, остаётся только пыль осадочных пород в виде злобы и цинизма. Чем и лакомится один мой старый знакомый.
Я знал биографию этой дамочки и то, как создавал её один прелюбодей. Эротоман и, в общем-то, пустозвон. Его можно назвать средней руки чёртом (Если кому не известно – черти это те же люди, а в буквальном виде их не существует. Если вы присмотритесь попристальней, то увидите вокруг себя чертей, а то и в себе самом.). Он создал её в семнадцатом веке своим вожделённым представлением – да, да – эту модель поведения, этот тип. Так и любого из вас создали талантливые недотёпы.
Аппетитная дамочка. Роста среднего, смазливая, и самое главное – пропорциональные формы – не полная и не худая, задорная и жизнелюбивая. Эдакий пончик, предмет для вожделения.
Я знаю, что Гивми в ней нашёл. Он нашёл противопоставление своим идеалам. Он нашёл себе сверхзадачу. Он нашёл вызов и барьер. Он нашёл в ней человеческую ограниченность в законченности женской формы. Женский потолок и тупик, беспредельную пустоту. Это сама пустота явилась в формах её тела и разума и ошеломляла своей непостижимой бездонностью. С одной стороны – ничто, с другой – всё. Ибо что ещё может быть величественнее и страшнее бесконечной пустоты, в которой не за что схватится? И только безумец Гивми мог решить потягаться с ней силами. Все женщины пусты, но эта – до дрожи, до дебилизма, до одури. Бр-р-р…
"Есть упоение в бою,
У бездны мрачной на краю…"
Мой Гивми принёс себя в жертву этой бездне.
Я помню, как периодически он мог ложиться на алтарь и давать себе распороть тело. Дабы жрец (то есть я) взял его измученную печень, трепетное сердце и насладился очередным перерождением. Дабы тела стали ещё более чуткими к непознанному миру богов. Дабы родился ещё один Сочинитель. Так мы и шли с ним сквозь столетия…
Светлана (так её нынче зовут) поразила меня своим аутентичным состоянием. Она стала приведением. От былых форм, от былой смазливости не осталось и следа. Пока с ней рядом был Гивми, женственная красота лучилась из её жадного организма и влекла мужичков-поисковиков. А тут – будто из неё выпустили воздух. И глаза – брошенной собаки.
Но у меня нет чувства жалости. Она всё равно всё забудет. Она всё ещё просто – один из замесов человеческой плоти. Мне ли строить иллюзии и попадаться на удочку сочувствия?
Я представился приятелем Егора.
- Как он там?
- Ему интересно. Он пишет. Вы же знаете, когда его прижмут, он начинает сопротивляться.
- Да, я знаю. Теперь я знаю, что он совершенство.
- Да. Он Сочинитель. И скажите мне, пожалуйста, вы же знали о силе его воображения, о том, что именно с ним так нельзя...
- И всё-таки, - подхватила она, кисло усмехнувшись, - воткнула свой ржавый нож ему в спину. Но поймите, он же заразный…
- То есть? – изобразил я изумление.
- Он пророс в меня своим характером, своей натурой. А натура у него – не подарок.
- Не подарок, - согласился я.
- Я не понимаю, почему он не пророс в меня своим сознанием, своим мировидением, а только характером.
- Он и характером не пророс, вы это выдумываете. Это вы от него черпали, но брали только внешние поступки. Вы не делали усилий познать его изнутри. Вы не осмысляли его.
- Да, я просто была его обезьяной. А вы тоже считаете, что у женщин нет души?
- Это не требует доказательств.
- Как-то невозможно с этим смириться.
- Душа есть, когда знаешь, что она есть. У женщин есть мозги, особенные…
- Да, мозги. И перечувствовав, она может стать мудрой и опытной. А как же творчество, иной мир, реализация…
Я никогда не умел разговаривать с таким типом женщин. Я с ними никогда не связывался. Это была какая-то стрельба в вакуум.
- Да зачем вам всё это? Он итак вас с собою забрал уже. Наслаждаться его присутствием и заботой о нём – вот счастье. Миллионы мужчин не достигают никакой реализации, а вы ерепенитесь. – Я изнемог от её непрошибаемости – она тупо желала быть Гивми. - Он никогда не был просто человеком, вы же знаете!
- Знаю, - она сникла. – Но он заразил меня собой, болезнью бунта. И он всегда хотел меня бросить! Он мучил меня, эти его бабы, это его превосходство, он стал напиваться – и эти его белые глаза… Он вёл со мной так, как будто я мужчина! А я хотела чувствовать себя женщиной!
- Вот видите – вы женщина. А вы претендовали на равенство с его мужской судьбой и ролью. Вы просто запутались. Не вы боролись с ним, а ваша пустота и ваш алчный ум хотели его
уничтожить.
- Пустота – это то же, что и дьявол?
И тут я увидел в её глазах кокетство. С таким существом изъясняться просто бесполезно. Она всесильна тем, что хочет из своей тщеславной пустоты сделать непреодолимые Гималаи. Измучена, всё понимает, а стервозная природа всё перечёркивает. Присутствие Гивми просто активизировало и усилило её ограниченность. Зачем же он так демократичен?
- Дьявол – это я, а пустота, мадам, это мой дом. – Я удивлялся себе – чего это я так злюсь.
Она это почувствовала и испугалась:
- Он никогда не любил меня, как тех, первых своих возлюбленных (это она специально стала жаловаться), он всегда считал меня шлюхой. Так зачем же он жил рядом со мной? Зачем не уходил?
- Он отдался вашему желанию быть рядом с ним, он полюбил вас за ваше желание любить его. А это его нужно любить, он – просто любящая чувственность. Он познавал бездну…
- Какую бездну? Бездну тупости и бессилия? Бездну ограниченности и мрака? Чего он от меня хотел?
- Зачем, - встал я, - вам знать всё?
- Чтобы съесть его! – сквозь слёзы рассмеялась она.
И это была правда.
- Вы садомазохистка. А он платоник по натуре. Он был вашим добровольным рабом. Скажите, - не удержался я, - сладко дурить и обманывать Сочинителя? Сладко его держать в ловушке и думать – давай-давай, идеалист, дерзай и рассказывай, что ты такой могущественный, а я-то тебя, дурочка, обвела вокруг пальцев? Сладко быть стервой?
- Вы тоже в него влюбились.
- И теперь я вам враг?
- У меня не было против него другого оружия. Он мог меня избить, эти его белые глаза…
- Это вы его вынуждали, вам нравилось, что он опускается, что вы его можете спровоцировать до…
Но я замолчал, я услышал, как в ней зазвенела пустота. Я понял, что она не прошибаема. Но тут же я уразумел и его тягу к ней. Это пушкинское – "…неизъяснимое блаженство…" Нет, не сексуальное, а когда ты работаешь с материалом, неподдающимся обработке – с водой, например. Сверхзадача, утопизм, несуществующее, выдающие себя за существование. Всё равно, что взять идиота и пытаться сделать его равным себе или хотя бы Артуру Шопенгауэру. Ну, Егор, Егор, ты не перестаёшь меня поражать!
А потом, она, конечно, устала от него, от борьбы с ним "за своё женское достоинство", за "равноправие", за "свою душу". Взяла в его лице столько, что не смогла унести.
Я уже был в дверях, когда она окликнула:
- Я умру? Что мне делать?
Я не долго думал над ответом.
- Приползите, сударыня, к нему, как собака, целуйте ему ноги, руки, просите прощения, твердите, что он самый лучший, что вы набитая дура, что навеки вы останетесь ему верной рабой, что вы будете для него истинной матерью, сестрой, собакой, шлюхой, кем угодно… Вам это ничего не стоит. Или стоит вашего тщеславного самомнения? Но я думаю, что вы долго не сможете притворяться поверженной.
- Не знаю, не знаю. Но сейчас я готова на это.
- Уж постарайтесь, мэм, если вам ещё дорога жизнь.
- Вы меня пугаете? Шантажируете?
- Нет, - ответил я честно. – Единственное, чего я не знаю, это то, что сделает Сочинитель. Он пока сам не знает. Так что вы бы побереглись…
Но она меня вновь остановила:
- Он меня не простит, что я его не оценила и поставила в один ряд с посредственностью, что я, его обезьяна, корчила гримасы за его спиной и показывала язык. Он меня изведёт. Что мне делать?
- Мазахиствуйте, садиствуйте. Какая вам разница, если не то, так другое доставляет вам удовольствие. Вы же фанатка кайфов и удовольствий. Вас уже никто не вылечит. Он высветил вашу пустоту. А это даром не проходит – вы счастливица.
- Он сильно мучается? – глаза её блеснули. – У него сейчас кто-то есть? – задала она самое для неё важное.
- У него сейчас есть я, мэм.
Но она уже не слушала. Вздох облегчения вырвался у неё из груди, она оживилась и сказала на прощанье:
- Заходите ещё как-нибудь.
"Настоящая стерва, шлюшка", - спокойно думал я по дороге.
Гивми довёл её до умопомрачения, но эта полуидиотка знала, кем обладает. Но как скупца и богатея доводит до безумия золото, так и эту Светлану мой Гивми довёл до исступления – она ревновала его не только к женщинам, к собакам, к приятелям, к столбам, она ревновала его и к творчеству, и мало того – она ревновала к его отношению к ней – дабы он всегда был болен только ею, и для этого она была готова абсолютно на всё. Он вёл себя как самоубийца, когда связался с нею.
Но что она могла? Какой ценностью обладала? Бедняжка, у неё только женские причиндалы. Чтобы ему соответствовать, она была готова ему во всём подражать. Чтобы его удержать, она стремилась его поражать – и если бы можно было соблазнить бумажные листы и отдаться им, дабы забрать у них его внимание и удивить собою, она бы и это сделала. Чтобы он смотрел на белую бумагу, а видел только её – пустую королеву…
Как мы с ним похожи. Но только я беру от него его щекотух, а эта не им создана… Она им отшлифована, как сырой материал. Она восхотела быть божеством, как он. Но божеством рождаются, а не становятся.
Но я понимаю тебя, Гивми, – ты пока интуитивно готовишь себе замену. Ты устал рождаться…
