ШАБАШ
(слушать)
Шёл я, сеньор инквизитор, полем рано утром три дня назад. Вдруг появилась прекрасная девушка, идёт ко мне, красивая очень. Подошла ко мне и вдруг превратилась в огромного поганого козла, и на меня бросается козел сей. Несчастный я человек, сеньоры, вышло так, что козёл этот душу мою забрал, в образе соблазнительном явился.
Вот взял тот козёл, что оказался дьяволом, меня на шабаш. На третью ночь, уважаемые сеньоры, это случилось. Прилетели мы, увидели, что уже отплясывает дьявольское воинство, друг к дружке спинами повернувшись. Дьявол, что козлом снова стал, толкнул меня в круг и исчез на время.
Тут замечаю я, что подлетает ко мне ведьма на помеле. Толстая она, сбитая, коротконогая ведьма. Сияет она, чертовка, довольная, очень мне кого-то как будто напоминает. Чашу полную зелья дымящегося протянула, "пей" —говорит.
Беру, пью я и страстью наполняюсь. Чувствую: ноги делаются железные, мышцы играют, живот тугой, упругий, ягодицы крутые, конём себя почувствовал. Ужасное зелье! А ведьмины руки одежду снимают. И ничего я, сеньор инквизитор, поделать не могу. Сладко мне и горько мне, признаюсь, было.
А потом крики ото всюду послышались. Появилась, как ее все там называли, великолепная божья обезьяна. Я так думаю, что это опять дьявол был. Вот она, поверьте мне, дразнится и держится эдак очень величественно. Все ею безмерно восхищались, и делалось сие существо то инкубусом, то суккубусом. После чего вся нечисть осталась довольна и последовали мы за обезьяной вокруг того места с криками и громко восхваляли ее.
Потом эта божья обезьяна преобразилась, предстала перед нами волосатым чудищем, с козлиными копытами, крыльями летучей мыши, с длинным безобразным хвостом. Затрепетали мы, ведуньи и колдуньи, закланялись чудищу спинами.
Подзывает вот оно, это чудище, меня пальцем, раба Божьего, чтобы принять в войско сатанинское, верноподданическую присягу прочесть не по воле своей. Заставляют они меня плюнуть на крест и потоптать гостию. Потом я, несчастный, Богом покинутый, троекратно поцеловал повелителя гнусного в зад и в каждую ноздрю по два раза, услышал голос его страшный:
"Проси, неофит!"
Попросил я:
"Придай мне силы и мощи!"
И тут же я почувствовал, что наполняется душа моя радостью и дерзостью, пускаюсь я в пляс бешеный, и твёрдость и смелость во мне безмерная. Не прогневайтесь, околдовала меня нечистая сила.
Зажглись после моей присяги огоньки зелёные, осветили яства гадкие, зловонные. Отвратительную, бесчеловечную пищу. Были там и жабы свежие, печень, сердце, мясо детей некрещеных.
Пили и ели вдоволь. Запивали чем-то. И я, признаюсь, не отставал, Бога забыл...
Наелось вдоволь дьявольское воинство, и начался потом невиданный великий блуд.
Тут уж я сам растворился в видимом мною, ничего не помню, одолела меня нечисть, чувствую, но не мыслю.
Пришёл я в себя, когда божья обезьяна, пресытившись и икая, начала кривляться и богохульствовать. Все радовались, топтали крест, пели ересь, плевались, подражая мерзкому повелителю.
Потом сатана этот повелел всем убираться. Не помню уж, какая сила меня на метлу посадила, умчала в черное небо, и исчез я в нём вслед за другими ведьмами и колдунами.
Сеньор инквизитор, сеньоры уважаемые палачи! Околдован я был! Каюсь и во искупление грехов признаюсь! Знаю и могу указать в округе нашей на 663 колдуна и 1020 ведьм! Сеньоры!".
Сплошная беспросветная темнота, ужас и шёпот в беспамятстве:
"Изыди, злой дух, полный кривды и беззакония; изыди, исчадие ада, изгнанник из среды ангелов; изыди, змея, супостат хитрости и бунта; изыди, изгнанник рая, недостойный милости Божьей; изыди, сын тьмы и вечного подземного огня; изыди, хищный волк, полный невежества; изыди, чёрный демон; изыди, дух ереси, исчадие ада, приговоренный к вечному огню; изыди, негодное животное, худшее из всех существующих; изыди, вор и хищник, полный сладострастия и стяжания; изыди, дикий кабан и злой дух, приговоренный к вечному мучению; изыди, грязный обольститель и пьяница; изыди, корень всех зол и преступлений; изыди, изверг рода человеческого!"
Шепчет так он, и уходит, смывается из памяти увиденное, в котором он не виновен. И тогда совсем успокаивается, подтягивает ноги к теплому животу, цепями звякая, кутается в солому и спит, спит.
БУЛЛА
"Вот такие дела, сын мой. Священная конгрегация Римской вселенской инквизиции, наше священное судилище, действующее по сю и по ту сторону гор, даст новые указания. Надлежит исполнить их с подобающим рвением. Скажу честно, радует меня нынешний умный решительный подход. Давно пора! Мы начнем по новым требованиям с Ильмы. Тут есть места и непосредственно тебя касающиеся, послушай.''
Инквизитор берёт со стола кожаную папку, открывает, зачитывает:
" Злодейство преступников так велико, что они прилагают всё больше усилий, стараясь помешать судьям выяснить их преступления. Подвергаемые допросу они нагло отрицают свою вину. Ввиду этого возникла необходимость найти разного рода средства, чтобы вырывать истину из их уст. Таких средств три: присяга, тюремное заключение и пытка. По существу, следовало бы верить просто сказанному, но все без исключения люди так лживы, что было постановлено требовать присяги от обвиняемого, против которого имеются улики. Под угрозой обвинения в смертном грехе он обязан открывать истину.
Заставлять силой, не нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь, всех пойманных еретиков, как губителей и убийц душ, и воров священных таинств и христианской веры с предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных им других еретиков, верующих и их защитников, так же как и воров и грабителей мирских вещей заставляют раскрывать их соучастников и признаваться в совершенных ими преступлениях. Если же невозможно добиться истины посредством присяги и имеются серьезные улики, а преступление велико, то необходимо прибегать к тюремному заключению, которое даёт три полезных результата: первое, если обвиняемый виновен, то заключение заставляет его сознаться в преступлении; второе, лишает его возможности узнать, что сообщили свидетели и опровергать их (это тебя касается); третье, препятствовать бегству.
Но если вышеуказанные действия не помогают (вот здесь как раз наш случай), то остаётся последнее — пытка. На основании имеющихся свидетельств о степени виновности, о переходе через грань, судьи могут налагать физические истязания, к числу которых относятся воздержание, принуждение и тому подобное, пока он не сознается. Если против брата имеются свидетельства мирян, то на их основании его нельзя осудить (это к нам не относится), но можно подвергнуть пыткам и предать допросу... Ну это пропустим.
И вот ещё: кроме вышеуказанных оснований, по которым обвиняемого можно подвергать пыткам, имеются еще следующие:
во-первых, если обвиняемый колеблется как в форме изложения, так и по существу дела, сперва признает себя виновным, а потом отрицает, или сперва отрицает, а потом сознаётся, или во время допроса говорит одно, а затем прямо противоположное (это как с тобой было);
во-вторых, если имеется достаточно достоверное свидетельство (с одним свидетелем его не возьмешь);
в-третьих, если имеется хотя бы один свидетель, дающий достаточно порочащие показания (опять не наш случай);
в-четвертых, если имеется один свидетель, подтверждающий обвинение (вот это четвертое как раз тебя непосредственно касается, — поднял палец инквизитор).
Далее тут говорится: если есть много явных свидетельств — что, собственно, нам не нужно, мороки много, и не в каждом можно быть твёрдо уверенным. Думаю, ты поведешь себя как истинный стойкий христианин".
Сегодня инквизитор настроен добродушнее обычного. Даже предложил разделить трапезу.
"Потом обговорим твои показания, — говорит он Андриано, вставая из-за стола,— а пока знаешь что, я тут набросал ряд мер по борьбе с ересью, хочу представить на рассмотрение в Рим. А ты человек грамотный, можешь помочь, послужить хорошему делу, у тебя сноровка есть, посмотри, поправь что не так, а пока послушай. Я прочту, это может подойти, если на то будет воля Всевышнего, и для всех епархий, народов и государств. Так слушай:
Воспрещается печатать, писать, иметь, хранить, продавать, покупать, раздавать в церкви; на улицах и других местах все печатные и рукописные сочинения (тут они перечисляются) и других ересиархов, лжеучителей и основателей еретических бесстыдных сект, порицаемых святой церковью. Воспрещается разбивать и оскорблять иным способом образа пречистой девы и признаваемых церковью святых (а то совсем распоясались). Воспрещается допускать в своем доме беседы или противозаконные сборища, а также присутствовать на таких сходках, где вышеупомянутые еретики и сектанты тайно проповедуют свои лжеучения, перекрещивают людей и составляют заговоры против святой церкви и общественного спокойствия. Воспрещается сверх того всем мирянам открыто и тайно рассуждать и спорить о святом писании, особенно о вопросах сомнительных и необъяснимых, а также читать, учить и объяснять писание, разумеется за исключением тех, кто основательно изучал богословие и имеет аттестат от университета. Воспрещается тайно или явно проповедовать, защищать, повторять или распространять учение и содержание книг вышеупомянутых еретиков; в случае нарушения одного из этих пунктов виновные подвергаются наказанию как мятежники и нарушители общественного спокойствия и государственного порядка.
Ниже следует ряд предварительных мер; для начала таких нарушителей общественного спокойствия можно наказать: мужчин — мечом, а женщин — зарытием в землю, это если они не будут упорствовать в своих заблуждениях; если же упорствуют, то и те, и другие предаются огню; естественно собственность их конфискуется в пользу казны. Ну и тут бы тебе нужно подправить…
И последнее, что я считаю значимым. Чтобы лишить судий и начальников повода смягчать наказание под предлогом, что оно слишком строго и тяжко и имеет целью только внушить страх виновным, чтобы виновные подвергались всей силе вышеисчисленных наказаний, воспрещается судьям изменять или смягчать каким бы то ни было образом положение наказания; воспрещается также всем лицам, какого бы они звания не были, просить нас или кого другого, имеющего власть, о помиловании, а также подавать просьбы за еретиков, изгнанников или иммигрантов под страхом лишения навсегда права занимать гражданские и военные должности и, сверх того, иного наказания, которое определяют судьи.
Полагаю, сын мой, эти предложения будут поняты и должно оценены".
Андриано кивал. Инквизитор между тем отложил рукопись в сторону, вышел из-за стола, остановился у окна и долго стоял не оборачиваясь.
ИСПЫТАНИЕ ТИСКАМИ И ОГНЁМ
«Ты грамотный, — сказал инквизитор Андриано, — сможешь писать? Пальцы как?"
"Смогу".
"Пойдем".
Прошли в просторное помещение. Ничего лишнего.
"Уже? — подумал Андриано, — но при чем грамотность?"
"Сюда садись, — сказал инквизитор, — вот бумага. Хотя тебя не принуждают".
"А что писать, ваше преосвященство?"
"Для начала перепиши это, а потом посмотрим".
Переписал Андриано чисто десять раз:
"Требуем и призываем вас сообщить нам о лицах, живущих, присутствующих или умерших, о которых вы знаете или слышали, что они сделали или сказали что-либо против нашей святой католической веры или против того, что приказывает, устанавливает священное писание и евангельский закон, святые соборы и общая доктрина отцов церкви, или против того, что представляют и чему учат священная католическая церковь, её порядки и обряды.
Приказываем вам заявить и рассказать нам всё, что вы знаете, сделали или видели, что другие делали или слышали от других о вещах вышеназванных и провозглашенных или о любом другом деле, какое бы значение оно не имело, но относящимся к нашей святой католической вере, рассказать нам как о живых, присутствующих и отсутствующих, так и об умерших с тем, чтобы истина стала известной и виновные были наказаны, а добрые и преданные христиане проявили бы себя и были бы вознаграждены, а наша святая католическая вера укреплена и
возвышена".
"Так, — посмотрел инквизитор, — очень неплохо".
"Теперь пиши, что увидишь и что услышишь".
Затем привели женщину, толстую, коротконогую, странно кого-то напоминающую. Ее раздели и обрили, не оставив на теле ни волоса. Сатанинскую грамотку в тряпье поискали. Не нашли. Но на теле обнаружили три пятна, под левой лопаткой два и одно подмышкой.
"Ага",—сказал инквизитор, а Андриано записывал:
"Давно ли праздновала свадьбу с приятелем?" — спросили.
Не ответила.
"Какая свадьба была? Какие блюда подавались?"
"Отпустили бы вы меня, люди добрые, — сказала, — ничего я не знаю, не виновата, неграмотная я".
"Расскажи о приятеле, — сказали, — покайся".
Молчит.
Дальше были вопросы, на которые служка дьявола не ответила:
Как лишала молока коров? Напускала гусеницы и туман? Что при этом использовала? Какой заключила союз с приятелем? Какую ему клятву дала? В чьём присутствии? Получил ли приятель от неё письменное обязательство? Пожелал ли он брака или простого распутства? Какие у него были ноги? Копыта? Где ночной порой совершались пирушки? Сколько малых детей съедено? Где они были добыты? У кого взяты или вырыты на кладбище? Как их готовили — жарили или варили? На что пошли головы, ножки, ручки? Не добывали ли они детское сало? На что оно? Поднимать бури? Сколько родильниц было изведено? Сколько выкопали выкидышей и на что они пошли? Летала? Как готовится мазь для полетов? Из чего? Какого она цвета? Нужно ли для этого варить или жарить человеческое мясо? Из живых людей или из мёртвых? В мазь добавляется человеческая кровь, папоротниково семя, а что еще? Можно ли при помощи мази делаться невидимой? Напускала морозы, бури и туманы? Какой был от них вред? Кто в этом участвовал? Где брали уродов для подмены в колыбель на место здорового младенца? Как молоко у коров превращала в кровь? Как старых и молодых лишала потомства? Как им теперь помочь? Можешь помочь?
Она не ответила.
Инквизитор сказал:
"Позовите мастера Ой-ой, нашего милого мальчика-щекотуна, пусть он пощекочет стакнувшуюся чёртову жёнку чистенько и аккуратненько по всем правилам искусства - тисочками на ручки и ножки, лестницей и козлом".
Привязали к ней ленту длиною в рост Спасителя, что тяжелее всяких цепей, напоили водой. Взяли в тиски пальцы.
"Расскажешь?"
"Не знаю я ничего", — ответила.
Сдавили сильней. Завращала глазами.
"Ищет дьявола", — пояснил инквизитор.
Сдавили сильней.
Напряглась и смотрит в одну точку.
"Увидела дьявола, — сказал инквизитор, — говори".
Застонала.
Решили мозжить ноги.
Стали мозжить ноги и сдавили сильнее.
Жалобно завопила. Сказала, что всё расскажет. Она пьёт кровь детей, которых ворует, семь младенцев съела живьём.
Перестали давить. Завращала глазами. Сказала, что от муки наговорила.
Снова вложили в тиски ноги. Созналась.
"Сорок лет распутничала со множеством чертей, которые являлись ко мне в виде червяков и блох, а то в виде кошек и собак. Я погубила жалкой смертью 240 человек, старых и молодых; я родила от своих чертей 17 душ детей, всех их убила, съела их мясо и выпила их кровь. Постоянно летала на шабаш. За 30-40 лет я периодически поднимала в округе бури и девять раз наводила огонь на дома. Я хотела спалить наш город, но демон, который зовется Андриан, мне не велел, говоря, что он много еще тут женщин сумеет обратить в ведьм и заставит служить себе, как Богу".
Замолчала.
"Как его вызвать?"—спросил инквизитор.
Молчала.
Вздёрнули на дыбу, поднесли огонь.
Подпалили.
Молчала.
Увидели, что мертва.
"Дай посмотрю, как записал", — сказал инквизитор.
Посмотрел и сказал:
"Мало и не детально, но ничего. Теперь сделай заключение:
Дьявол не захотел, чтобы она еще что-нибудь выдала и ради того свернул ей шею".
Отвели бедного Андриано на прежнее место.
КОСТЁР
"Вера без убийства, — подумал Андриано. — Нет, я так не должен. Он бы не убивал, стали бы убивать за его веру ученики. Инквизитор прав. А я простой..."
Ильме, Книжнику, дали чашу искупления, один из священников провозгласил проклятие:
"О, проклятый Иуда! За то, что ты покинул совет мира и перешел в стан иудеев, мы отбираем от тебя этот сосуд искупления!"
Забрали сосуд.
Книжник заговорил:
"Я верю во всемогущего Господа Бога, во имя которого я терпеливо сношу это унижение. Да не станет праздным страстное слово, кровь души и помыслов истинных. Я уверен, что Бог не отберёт от меня его чашу искупления, из которой я надеюсь пить сегодня в его королевстве!"
"Ну и еретик", — сказал инквизитор.
Книжнику приказали замолчать. Но он продолжал. Тогда зажали рот и всунули кляп.
"Он еще ради кого-то противится", —думал Андриано под белым капюшоном.
Епископы сорвали с Ильмы облачение, вновь призвали отречься. Он покачал головой. Тогда одели на голову колпак, длинный, разрисованный чертями, с надписью "се ересиарх".
Когда епископ сказал Ильме: "Отправляем тебя к твоим повелителям чертям, которым ты служил здесь на земле, и поручаем твою душу дьяволу!", Ильма отвернулся.
"Хорошо, что дождя нет, — услышал Андриано за спиной голос вчерашнего собеседника, — а то два года назад трёх вот так же казнили, а дождь как хлынул, как полил, намучились, пока управились".
Ильму подхватили подмышки, подтащили к жаровне. Крепко привязали его верёвками в шести местах к толстому бревну, руки скрутили назад и заостривши бревно с одного конца, воткнули его в землю, утрамбовали.
Инквизитор сказал:
"Поверните его лицом на запад, а не на восток, потому что он еретик".
Так и сделали.
Он был привязан к этому бревну за шею чёрной прокопчённой цепью. Под ноги положили две вязанки дров, на ногах остались башмаки и одна колодка. Обложили со всех сторон дровами вперемежку с соломой, близко к телу, до самого горла.
Прежде чем поджечь, подъехал к нему инквизитор. Предложил отречься от проповедей и книг, подтвердить это под присягой.
Вытащили кляп.
"Бог мой свидетель, —ответил Ильма, — я никогда не учил и не проповедовал всего того, что несправедливо мне здесь приписали, использовав лжесвидетеля. Первой мыслью моей проповеди, учения и писания и всех прочих моих поступков было желание спасти людей от греха. За эту правду, которой я учил, о которой писал и которую проповедовал, хочу я сегодня с радостью умереть!"
Инквизитор хлопнул в ладоши, отъехал прочь.
Тогда подожгли костёр. Поднялся ветер, огонь и дым закрыли от кричащих жителей еретика.
Андриано прислушивался.
Сначала он ждал, что прикажут идти и убеждать еретика отречься, потом понял, что поздно, потом ждал крика или еще чего-нибудь, но не дождался, посмотрел вокруг, убедился, что и другие ничего не слышали — ни стонов, ничего такого — вокруг белые балахоны, лиц не видно.
Горело всю ночь, и всё следующее утро дожигали.
Андриано видел, как долго копошились в догоравшем костре. Голову Книжника разбили кольями на куски и забросали головешками. Во внутренностях нашли сердце, проткнули его острой палкой и старательно сожгли. Обуглившееся тело разорвали клещами, чтобы облегчить работу огню. Побросали в костёр личные вещи и тюремную постель Книжника.
Андриано видел: огонь потух только к утру третьего дня.
Тогда старательно собрали пепел и землю с места казни и бросили всё это в реку.
* * *
|