слушать

 

11. Визит

 

Поселок чесоточно зудил о Вековом. Появилась свеженькая темка, осветленная ореолом  долгожданной любовной интрижки; темка, ко­торую денно и нощно рад прочесывать скучающий женский пол. То пищу для пересудов подбрасывал семейный и блудным Буряк да Валаев Мишка - первый дебошир и пьяница; а ныне поинтереснее сюжетик – скомпрометировали себя молодые  учителя -  интеллигенция!

Вековой как человек новый и раньше вызывал у сельчан миро­любивое любопытство, теперь же интерес к нему повысился до пре­дела.

 

 

 

Представьте сами: в заснеженном и ветреном январе, среди скуки и холода, неожиданно и ярко вырисовывается щекотливый повод для обстоятельных бесед за чаем с домашними пирожками и запасенным на зиму вареньем. Учитель-то, оказывается, пьет! Безнравственный! И довел-то он Наталью Аркадьевну Грай до женского отчаянья! и де­тей чему-то слишком откровенному учит! половому вопросу, гово­рят!.. и прочее, в той же искаженной сладко-приятной форме.

 

 

 

Я как директор имел несколько бесед с мамашами, серьезно обеспокоенны­ми, дальнейшим моральным обликом своих чад (замечу, что мамаши эти далеки от каких бы то ни было эстетических и этических представлений).

Ученики встали за Сергея Юрьевича горой и пошли против своих некстати обеспокоенных родительниц. Старшеклассники орга­низовали "группу защиты", явились ко мне и принялись убеждать, что Сергей Юрьевич - лучший учитель в нашей школе (помянули для задабривания льстивым словцо и  меня) и, если нужно, они могут устно или письменно подтвердить это перед кем угодно. Десятикласс­ник Андрей Савер разгорячился, набрался  смелости и заявил много­значительно:

- А  вы знаете, что Сергей Юрьевич стихи пишет?

- А вы откуда знаете?

Ребята замялись.

- Он нам одно читал на уроке...

       - Hy и что дальше?                                       

- А еще мы у него в тетрадке читали, - признался Андрей. - Мы

его попросим почитать, вы поверьте, мы ему скажем, что без спроса читали.

 

       Я был тронут поддержкой ребят.

      

Мамаш против Сергея Юрьевича через третьих лиц настраивали Савина и Кампания. Безобразные сплетни зарождались в доме Буряков, где находилась штаб-квартира савинцев, а уже потом из одних прекрасных ротиков в другие беззубые рты разносилась похлебка для мозгов.

О Вековом говорили в бане, в магазине, в клубе. Мужской пол, как и подобает, попыхивал папиросами "Беломорканал", соображая, что если против Векового не возбуждено никакого дела, значит, ничего серьезного не произошло, а последняя сенсация -  чисто жен­ская проблема, в запутанные тонкости которой не стоит серьезно углубляться; сильный пол мечтал о собутыльнике-соседе, о хорошей рыбалке, о деловых житейских разговорах, краем уха выслушивая туманные рассуждения жён.

Как ни странно, мужчины уважали опаль­ного учителя за приветливый тон, за внимание к рассказам и мнениям, за знания, а некоторые за ту же историю с Натальей Аркадьев­ной.    

 

 

 

Савинцы употребляли все усилия, чтобы подлить как можно боль­ше масла в огонь, и наконец завучу удалось сколотить из наиболее агрессивно настроенных родительниц контрольную группу, которая поспешно посетила три урока Векового, а заодно и уроки Натальи Аркадьевны. Я уговорил Сергея Юрьевича отказаться на время ата­ки от "откровенных тем". Он послушался, говорил по программе, но не по учебнику, и "добавил" эмоциональности, явно стараясь всколыхнуть мамины души.

Ученики заговорщически переглядывались, с родственной издёвочкой поглядывали на смущенных и подавленных мам, которые с первобытным интересом слушали блестящую речь учителя, сделавшегося почему-то "умным" и "даже очаровательным".

 

 

 

Савина обещала вывести "хитрюгу" на чистую воду, но пока победа осталась за нами, неприятель, вконец запутавшись, отступил, лишившись  многих реакционно настроенных бойцов.        

 

 

 

       Итак, Злобин выпросил обещание.

       Вековой сдержал слово, и дня через три отправился в трехкилометровый поход.

 

 

 

      После буранов дороги не расчищали, прошел гусеничный трактор, оставив две глубокие колеи.

      Дорога часто петляет, под ногами упруго похрустывает снег. Морозно.

Великая тайга.

Мой сегодняшний, спасительный сон.

Шепчет дорога, молчат следы. Не слышно птиц.

И смотришь в себя, и слышишь себя, и знаешь всё...

Величественные широколапые пихты печалятся под причудливым кружевом снежноцарских одежд. Стойкие, сказочные, знававшие ветра богатыри! Они еще постоят! Они ещё попируют!      

По обочинам нагло развалились беломордые, пузатые сугробы. Стерегут они брусничный запах, юные деревца, мелкий кустарник и непролазные заросли стланика - его колючие иглы то там, то здесь, словно непокорные зимние цветы, ярко зеленеют на белом.

 

 

 

Тайна, дрёма. Порой одичалый долгожитель-ворон снимется с верхушки  дерева, знатно летит, хрипло и раздраженно, как ворчливый старец, каркает, а снег от резкого взмаха крыльев - чёрных, лоснящихся - льётся и льётся зернистым дождём на и без того отягченные ветви, на бархат сугробов…

И снова тишина, равновесие. Сердце вздрогнуло от внезапного крика и тут же посмеялось пустяковому испугу, и вновь замерло в медлительном зеркальном чувстве одиночества.

Удачный день для визита.

 

 

 

Деревушка на полтора километра растянулась по берегу застывшего залива. Со стороны материка дома занесены по самые крыши, а со стороны моря, вздыбленного шрамами торосов, снега на пару сантиметров,  во многих местах  возле заборов и у  завалинок ветер соскоблил его дочиста - и ржаво тускнеют под скупым солнцем за­лысины вылинявшей грязно-желтой травы. За крайним, самым вет­хим домом, на несколько сотен километров раскиданы мелкие участки леса вперемешку с равнинами мшистых, словно созданных для разгона ветров, пустынных марей.

Население деревни живет на деньги, честно заработанные летом. Весной мужики начинают ловить корюшку, а зимой балуются про­мыслом сигов да ставят аханы на осетра и калугу. Основная пища - ­рыба да картошка. Летом и зимой прямо на улице, задубленная сол­нцем, ветрами и морозами, на жердях болтается юкола - пресная, поддающаяся неизвестно чьим зубам вяленая горбуша.

Рыбой кормят и нартовых собак. Для них соленая горбуша отмачивается в прорубях. Эти вечно голодные полубезумные существа сидят на цепях за забо­ром у кaких-нибудь захудалых сарайчиков: жизнь их тяжела и ко­ротка. Держат их впроголодь, а ездить на  них любят быстро. Увидишь на дороге упряжку - отходи в сторону - под хриплое дыхание яростных псов, скрипя полозьями, мчатся легонькие нарты, а в мо­розном воздухе долго еще звенит воинствующая команда погонщика: "Чуй! кай! та-та-та!".   

 

      В домах не увидишь современной мебели, хрустальных сервизов, ковров. Железные кровати, самодельные столы, табуретки, закопчен­ная посуда  - вот и вся "меблировка" этих почерневших от времени жилищ.

      По вечерам вся деревня собирается в небольшом деревянном, клубе и с перерывами для перемотки плёнки смотрит любые фильмы, а иногда слушают полуинтеллигентных лекторов, бубнящих о между­народном положении, венерических заболеваниях и вреде алкоголизма.

Так и живут - вяжут сети, нехотя конопатят лодки, садят кар­тошку и доводят себя до горячки спиртным.     

    

   В этой деревне и фельдшерствует Злобин. Он знает здесь каждо­го жителя, досконально изучил характеры и образ жизни своих пациентов, которые, к слову сказать,  редко болеют, серьезно и без­надежно занемогают лишь пятидесятилетние старики - перед самой смертью.

   Медпункт оказался небольшим неоштукатуренным домом – окна на залив – приткнувшимся к улице со стороны оврага.

   Вековой обошел дом, поднялся по ступенькам, попал в коридор, заставленный разнокалиберными ящиками, постучал в оббитую мешковиной дверь.

 

 

 

Голос Злобина глухо разрешил: "Войдите!", - и Сергей Юрьевич вошёл в помещение, где за покрытым простыней столом сидели Зло­бин и пожилой мужчина с густой окладистой бородой, в телогрейке и белых валенках.           

- Господи, наконец-то! Здравствуйте, Сергей Юрьевич! Замерз­ли-то как! Проходите! Присаживайтесь! Вот здесь, около печки, ага, ага, отогрейтесь, на табуреточку, - засуетился фельдшер, - раздевайтесь и перчаточки на припечек кладите. А это, Иннокентий Пав­лович, знакомьтесь - учитель новый, Сергей Юрьевич, да!

   Познакомились, пожали руки.

Иннокентий Павлович - бессменный председатель колхоза - говорил хриплым баском, умными вни­мательными глазами поглядывал то на гостя, то на хозяина.

- Слыхал, слыхал... Вы не ко мне? Нет? Ну, тогда я пойду, мне в поселок надо. Ты, Петр Константинович, всё же  смотри, не шути больше над нашими старожилами. Хватит  с огнём играть,  ты же зна­ешь, я могу  и не предупреждать больше, и... не побояться!  Ну сколько же можно людей-то оскорблять? Ты же лечить их поставлен, а не фанта­зировать. Жалобу  эту бабкину тебе оставляю на память, - положил он на стол лист бумаги.  - И что ты всё, Петр Константинович, на рожон лезешь? Хорошо, что они мне пишут,  а то сдуру и повыше куда! Живут люди – и пусть живут,  а помрут -  и поминай, как звали. А ты им разные оскорбления делаешь, мартышками называ­ешь…

 

 

 

        Пока председатель говорил, Злобин нетерпеливо ёрзал на стуле, с тревогой посматривая  на Векового.

        - Дa ладно тебе, Иван Павлович! Ну чего ты завёлся? Мы с тобой уже всё обсудили. Сам знаешь – выжить они меня хотят не из-за моих слов, а по дурости своей, то есть от происхождения своего...

   Председатель, не сдержавшись, хмыкнул:

        - Опять завел шарманку. Чудак... Короче, я с тобой говорил, предупреждал, как положено всё. Пойми, я больше о тебе пекусь. Ну да ладно, пошел я,- во второй раз сказал Иннокентий Павлович и протянул Вeковому руку,- Заходите в гости, paды будем.

 

(слушать)

 

       Когда за ним за ним захлопнулась дверь, Петр Константинович облег­ченно вздохнул, соскочил со стула, явно довольный добровольным приходом Сергея Юрьевича, начал доставать стаканы и тарелки, быстро расставлять их на стол.

- Давно, давно я вас поджидаю, хотя три дня всего, кажется? Председатель просто боится, что его зажмут, скажут - почему, мол, фельдшера не  воспитываешь? Вот он и набрался форсу, а больше для         вашей персоны старался, власть свою решил показать, а сам-то у меня в кулаке...

        - А что за жалобу он оставил?

        - Где? Ах, эта! Пустяки, Сергей Юрьевич, пустяки, вашего внимания не стоят. Мало ли кто с ума сходит.

        - Это та самая кровать?

        - А? Где? Ну да, та самая,- обернулся возившийся возле умы­вальника Злобин.- Да вы пройдите, посмотрите, пройдите, если того…

 

 слушать

 

        Сергей Юрьевич сначала постоял в дверях узенькой слабоосве­щенной комнаты, а потом уже прошел, остановился на середине, осмотрелся.

        В комнате,  как и в коридоре, по углам стояли  фанер­ные ящики, у окна этажерка  с медикаментами, столик с придвину­той к нему табуреткой, вдоль стены - железная кровать, застланная потертым одеялом. Бодрое настроение после прогулки по лесу сменилось тревожным чувством: Вековой   живо представил, как в этой комнатке на потолке  (он  посмотрел на плохо побеленный потолок) в тишине и мраке явилось странное пятно… Но являлось ли?

 

 

 

- Как вам лесок после буранов, а, Сергей Юрьевич? А я пробегусь три километра, подышу свеженьким воздухом - и как огурчик! Физкультура!   - кричал за стеной Злобин.- Вы там пятнышко не ищите, я заходить не желаю, но заглядывал - ничего нет! Днем еще молние­носно заскочу и выскочу, а вечером на дверь одеяло вешаю. Сергей Юрьевич, что вы там, а, Сергей Юрьевич?

Вековой поспешил выйти, и увидел, что хозяин закончил сервиро­вать стол: расставил стаканы, разложил  вилки, открыл консервы;  в тарелках аппетитно распластались копченая рыба, лук, сало, зернилась икра, зеленели моложавые огурчики, дымилась картошка, а в центре - бутылка водки.

Петр Константинович сиял.         

- Я пить не буду.

 - Да что вы, мы понемножку, то есть за хорошую беседу! Не обижайтесь, я вас страстно, просто мученически поджидал. Вам чу­точку нужно, для cyгpeву, это я вам как медик говорю. Икорочки отведаете, не одним же буржуям ее лопать! Садитесь,  садитесь, ага, здесь вам удобно будет. Ну, по сто грамм? Вот я плесну  аккуратненько.. Теперь-то я могу вам признание сделать: в вас идейность моя направлена, а воля у вас сосредоточена... то есть я потом объясню!

- Берите картошечку, рассыпчатая, и маслица побольше. Вы вот думаете, что я зол. Может быть, и зол.

- Я не утверждал этого.

- Но думали! Да? А что если и зол? Злость — добро выделяет…  Нет, не так! Хорошее зло добро высвечивает. А как же? Не было бы зла, как бы мы о добре думать могли? Откуда бы о нем понятие имели? Если, образно выражаясь, зло больших размеров, то и добро что против этого зла, тоже больших, то есть подобных ему размеров Война — большое зло, а мир против войны — добро большое, так ведь по-нашему? Природа — она на противоборстве основывается, убери зло, и жизнь остановится, кастрация получается.

- Понятие о добре и зле со временем у человека меняется. Бывает, то, что раньше не считалось злом, превращается во зло, и наоборот — то, что преследовалось и истреблялось, становится добром. Зло всегда будет, главное, чтобы оно не вырастало до предельной, безумной агрессивности, как вы полагаете?

- Тут, Сергей Юрьевич, от человека нужно плясать — какая со­бака в человеке сидит и поддается ли она приручению? В голове положительное переварить можно, а кровь-то как изменишь? Вот я надеюсь, может быть, вы мне подскажете... Я о своей фамилии еще в детстве задумывался — дал же Бог — как насмешка надо мной. Ну, я уже налил, пьем? За вас, Сергей Юрьевич! Очень бы мне хотелось, чтобы вы проникли в некоторые мои мысли. Я ведь думаю что... Что же вы не выпили, я уже, а вы?

Протестовать Сергей Юрьевич счел неудобным.

- О чем это я?.. Ах, забыл! Вы, Сергей Юрьевич, родителей-то имеете?

- Теперь нет, мы с матерью жили...— хрустя огурцом, ответил Вековой.

- А отца не было? Я так и знал! У меня отец был, то есть отчим, так он и выколотил из меня много заложенных способнос­тей, нет, не бил, а влиял постоянным присутствием и демонстраци­ей собственного опыта, лишал чувства обреченности — точнее, то есть, одиночества в мире. И брат у меня был, паскудник! А вы один у матери?

- Один. Мать была врачом, семейная жизнь у нее не сложилась.

- Характерно, характерно...— обрадовался чему-то Злобин.

- О чем вы?

- Предвидел я, Сергей Юрьевич, одну из причин вашей необъят­ной тоски. Она, причина то есть, может быть, не самая главная, но основополагающая. Вы рано себя в мире определять начали. Перебе­рите людей искусства, великих, у них то же самое начало — или матери, или отца не было. А вот у меня по-иному, в серость судьба загоняла, да только не совсем у нее вышло, подлюки эдакой! Я еще покажу!

Злобин медленно и решительно поднялся, самозабвенно уперся ку­лаками в стол, звонко треснула тарелка. Он вздрогнул, запоздало опомнился, заметив насмешливое удивление Сергея Юрьевича.

 

- Горячи вы, Петр Константинович, что-то вас сосет, гложет. Уж не потому ли на судьбу сетуете, что она вам пятнышко послала?

- А вы, Сергей Юрьевич, не смейтесь, не смейтесь! Вам-то из щекотливой области тоже, небось, виденьица наведывались? Хе-хе! Ну, вы и обижаться! Давайте-ка еще по глоточку и пойдет, пойдет... Будьте здоровы!

Вековой, отложив вилку, смотрел на закусывающего Злобина. А тот уже успокоился, раскраснелся от водки, прожевывая куски быстро и ловко.

- Вы  мне что-то о Наталье Аркадьевне говорили ?

- Разве? И что же?

- Нет, я просто….

- Вы не просто, Сергей Юрьевич, вы мое мнение хотите узнать,  угадал? А что вам Наталья Аркадьевна? Она вам не пара. Я женщин физически не воспринимаю, но чувствую, их настрой угадываю. Хотя про физически — из головы выбросьте... Вы Наталью Аркадьевну на весь век помутили, добра хотели, а вышла пошлость, или то есть аморальность получилась — это в понимании здешних тупиц, а для вас - грех на всю жизнь! От идей ваших она теперь не избавится, а рассудочек у нее слабенький...

- При чем тут идеи, что вы можете знать о них, чтобы такие выводы  делать?— вскипел Вековой.

- А я не говорю, что знаю, я, Сергей Юрьевич, гипотетически выражаюсь. На что вам Наталья Аркадьевна? Ну да Бог с нею! А вот вы… Вы, Сергей Юрьевич, в неудачное время родились, никто вас слушать не станет, кроме меня.

- Слушают.

- Это ученики то есть? Да вы же им, при всей искренности своей, о сокровенном сказать не решаетесь! Вы все о литературе, о нравственных исканиях, то есть о тех, кто самолюбие свое тешил, свое драгоценное имя в историю вписать пыжился, а все от чего?— от безделья или от потребности кропали. А потребность — это у животных. Я теоретиков читал, так они человека общественным животным называют, социальным то есть. Меня, представьте! Меня — оскорбило такое определение. А вам каково? Ну да прочь это! Я об искусстве начал. Все они, искусственники, забальзамироваться хотят: кто в нотах, кто в словах, а кто в красках. И простота душевная делает вид,  что полезно искусство, что насыщается оно плодами гениев, все вид  осанистый принимают, а сами думают: так ли я восхищаюсь, то ли сказал? Отдушину себе нашли, подлецы!

- Зря вы нападаете на искусство. В нем человек и обретает душу, что волнует вас так настойчиво, без настоящего Искусства настоящей  души нет. Оно мыслить учит, вы это понимаете?

Фельдшер достал из кармана папиросу, потом спички, не спеша прикурил, заботясь о Сергее Юрьевиче, аккуратно выпустил дым в сторону двери и удовлетворенно сказал:

- Насчет искусства вам видней, а вот душа... На этом пункте мы

с вами и сходимся, и связаны одной и той же идеей. Как, Сергей Юрьевич, понимаете?

- Что понимать-то?

 

Притворно вскинув брови, разведя руками, шевельнув кончиком носа, Петр Константинович укоризненно заулыбался.

- Ну как же, Сергей Юрьевич, что вы все вокруг да около? Я с вами чистосердечно, а вы? Я все-таки в возрасте, вы молоды, я вас уважаю, и знаете за что? За силу! Сила живет в вас, и она страшная, эта сила, мороз по коже, когда ее ощущаю... Я вам помочь хочу!

- В чем?

Сергей Юрьевич понимал, что Злобин постепенно заводит разговор в   тупик, из которого нелегко будет выбраться.

- В теории вашей, то есть в ее обдумывании. Вы, я полагаю, не до конца все для себя решили? А если душа ко мне являлась, и вам и подсказать кое-что могу, поверьте! То есть — фактическим материалом. Вы вот наверняка к бессмертию подошли, имея в виду душу. Я о Боге частенько задумывался: и крещеный я, мать меня на всякий случай причастила к этому делу, она женщина незаметная была, под мужем жила. Библию читал и в церквях был, с попами беседы вел. Но в Библии существование вечной жизни не доказывается, а в попах больше форсу, чем понимания. Я ведь где только не был, не раз на наш Запад ездил, дела у меня там особые... Видел я, к чему они повсюду стремятся, те, которых порядочными называют, ничего они не хотят, кроме сытости и удовлетворения самолюбия, о своей роли и не задумываются, и все трагические и мировые вопросы мимо ушей их пролетают, они массовый прирост сохраняют — в этом их подлое назначение, все равно что кролики... Подумал, подумал, о вере, о душе, и мозги костенеть начали. Плюнул! Но мысли жили, да, жили! Заталкивал поглубже, хихикал, чтобы забыться, а тут — вы, слышу, о бессмертии что-то надумали, и снова в голове мысли, как бабочки, запестрили, а потом —  явление души... Вы вот к бессмертию, простите за примитивность, с какого конца заходите — с божественного или с научной точки зрения?

- А зачем вам?— встал Вековой.

Он прошел по комнате, стараясь не смотреть на Злобина.

За ок­ном быстро темнело.

Фельдшер затушил о тарелку папиросу, поднялся, зажег свет, молча завесил одеялом дверь в роковую комнату, торопливо возвратился на свое место, понимая, что с этого момента любое неосторожное слово может направить разговор в иное, нежелательное, русло.

- Зачем вам знать мои соображения?— во второй раз спросил Вековой.— Вы что, верите, что бессмертие осуществимо?

Злобина не смутила прямота вопроса, он, не моргнув, ответил:

- После пятнышка на потолке и не в такое поверишь. Я, Сергей Юрьевич, верю потому еще, что вы сами верите. Верите или нет?

- Верю.

- Вот! А спрашиваете,— удовлетворился Злобин.

- А где вы деньги прячете?— неожиданно спросил Вековой.

- Деньги?!  А-а, деньги!.. деньги я дома держу. Вон под той половицей в целлофановом мешочке, возле стеночки, как и положено.

Они азартно смотрели друг на друга — Вековой на вытянутую указующую руку фельдшера, а Петр Константинович старался уловить выражение глаз своего гостя. Молчание длилось секунд десять, затем Вековой быстро подошел к стене и постучал ногой по половице:

- Под этой?

- Точно, точно, под ней, Сергей Юрьевич. Где же им еще быть. Тамочки. Может быть, посмотреть, убедиться желаете? Подденьте краешек, вот,  возьмите нож, им удобнее, и мешочек целлофановый увидите, тайничок то есть. Я аккуратно все сложил: бумажка к бумажке, и  бечевочкой перетянул пакетик-то, на случай сырости.

Вековой  посмотрел на нож, плашмя лежащий на ладони фельдшера, скрестил руки на груди и не сразу, как бы обдумывая предложение, отошёл от стены.

Нож мягко воткнулся в хлебную мякоть.

- Я в шутку спросил.

- Понимаю, понимаю. Верю вам, Сергей Юрьевич. Вы думаете, другому бы я показал? Нет! От другого услышал бы подобный вопросик и смутился или что нелепое сотворил. А от вас мне, поверьте, приятно слышать подобное, вы человек надежный.

 

Вековой налил в стакан чая и сказал устало:

- Давайте начистоту. Чего вы ждете от меня?

- Я, Сергей Юрьевич,— привстал и навесился грудью над столом Злобин, -  я ведь уже спросил: о бессмертии то есть. А вы раздражаетесь, скрытничаете.

- Ничего  я не скрываю! Дело в том, что в этой, как вы ее называете, теории, есть неприятный, точнее, не в вашу пользу пункт. Потому я и…

- Я понимаю, понимаю!— сокрушенно замотал головой Злобин.—  Вы оскорбить меня боитесь. Уверяю, не стоит бояться! Я, Сергей Юрьевич, готов слушать. И почему я должен обижаться на вас? Жизнью-то, надеюсь, не вы заправляете, или вы?

Он засмеялся дребезжащим, мелким, с пристонами смехом, стараясь скрыть нахлынувшее вдруг волнение, но тут же разом умолк, вероятно сообразив, что смех может обидеть Векового.

- Я человек надежный, Сергей Юрьевич, я все восприму как положено, не сетуя на судьбу. Объясните, пожалуйста,— примирительно вымолвил фельдшер.

Вековой  почувствовал себя неловко. Услышав заискивающие нотки в голосе фельдшера, он засовестился: Злобин гораздо старше, во всём старается  угодить. А честно ли такое внимание принимать как должное, и всё-таки продолжать чуть ли не высокомерно относиться к человеку, к тому же, если ты сам забрался в этот тупик?

- Я объясню кратко, Петр Константинович. Но прежде давайте условимся - обсуждать сегодня мы ничего не будем. Мне еще возвращаться  в поселок,— он посмотрел в окно,— совсем стемнело.

— Конечно не будем! Я и сам здесь не останусь, не ночую здесь совсем. Боязно!

 

Решили идти вместе, и дорогой обстоятельно поговорить.

Петр Константинович собрался в две минуты, не стал убирать со стола, погасил свет, повесил на входную дверь замок.

Сергей Юрьевич ожидал его на тропинке, смотрел в звездное небо и неторопливо думал, что судьба действительно коварная, не­управляемая штука — забросила в глухомань, где должно неизвес­тно сколько прожить, неизвестно что пережить, зачем-то общаться с назойливым странным человеком, который, якобы, несмотря на разницу в возрасте, чем-то походил на него, самого Сергея Юрьевича — там, в каком-то далеком промежутке прошлого, когда всё еще только зарождалось, а будущее представлялось неизмеримо долгим и неясным...

— Ну что, двинулись?— бодро спросил подбежавший фельдшер.

И они пошли. Вековой впереди, мимо тускло светящихся окон, мимо колодцев и столбов, по узкой тропинке, не произнося ни единого слова до тех пор, пока не вышли на лесную дорогу. Теперь каждый мог двигаться вперед по своей колее, и Петр Константинович уже не беспокоился, что не расслышит долгожданных слов Векового, который, словно листая пожелтевшие страницы времени, вел свое невиданное повествование, вдохновленный вниманием тайги, плотно подступившей к дороге живой массой тысяч древесных тел…