Шок - 3

(слушать)

Тихо стало на Песчаном. Сладко спали офицеры оцепления. Потрескивали догорающие костры, налетел тёплый ветер и поднял искры в посветлевшее небо, осколок Луны забрался на сопку, и его надменное отражение убегало по поверхности залива к сонному городу.
"Космический фаллос", - подумал Лагода и услышал тихий всплеск воды, кто-то плавал и фыркал, как огромный загадочный сивуч.
Она погладила его по щеке и сказала:
- Ты не брился.
- Я не брился, - ответил он.
Это были его первые слова. Они вновь надолго замолчали. Её голова лежала у него на коленях, но он не видел её глаз, он перебирал её волосы, прядь за прядью, как будто считал.
- Языческая ночь! Пойдём купаться!
- Подожди, я так и не спросил, как тебя зовут. Надя?
- Меня зовут Ядида, - сказала она и легко встала.
- Странное имя и мне нравится.
- А тебя зовут Гавриил, - она засмеялась, - Гавриил Лагода или полковник Шок, шокирующий Владивосток! - Она пошла к воде и растаяла.
За спиной у полковника спросили:
- Матрасик нэ трэба?
- Перестань, адмирал. Я думаю.
- Ты всё знаешь, Гавриил, - заискивал голос.
- Я всё знаю, Андрейка. Пришли папоротник и сыра.
- С бургундским?
- С берёзовым соком. И перестань подглядывать, адмирал.
- Мне грустно, Гаврик, - жаловался голос. - Я скучаю.
- Иди, - отмахнулся полковник и ушёл к морю.

Он поцеловал её. Они стояли по пояс в свете Луны и знали, что это красиво.
- Ядида, - прошептал он. - Тебя ко мне подослали?
- Ты начитался детективов, Гаврош. И ты никому не веришь.
- Но я знаю людей. Я слышу в твоём голосе, что ты - это не ты.
- Да, у меня длинные волосы и я принимаю ими радиостанции вселенной. У тебя - короткие, и потому ты так самоуверен.
- Тогда ответь мне, как твоё космическое тело подстраивается под разных мужчин. Этот вопрос занимал меня с детства.
- Бедный мальчик, тебе некому было объяснить, - она поцеловала его в лоб, побрызгала водой ему в лицо. - Взрослые скрывают свой мир от детей, как Бог скрывает свой от людей. Но, что в нём, в этом взрослом мире? Разочарования? Усталость?
- Да, усталость! - быстро ответил он.
- Это от пищи, - улыбнулась она, - нужно кушать овощи - чистые, с капельками родниковой воды. Ты дрожишь, давай поплывём.
- Ты не ответила.
- Ты просто не понял. Когда оскорбляют - не важно какими словами - площадными или салонными. Дело не в словах, а в говорящем.
- Ты мазохистка?
- А когда ласкают - не важно - бурно или шутя. Главное - в чувстве. Но это ко мне не относится. Ты же у меня первый.
- Что?! - расхохотался он. - Ты действительно шалунья!..

Но она его не слушала. Она поплыла, и он погнался за ней и уже догонял, когда она вдруг нырнула. Он нырнул тоже, успел коснуться её ноги, но она выскользнула и ушла куда-то в пугающую бездну.
Он вылетел на поверхность и кружил, кружил, пока не стал задыхаться.
Он лёг на спину и попытался обдумать спокойно, но всё время почти физически натыкался на фразу: "Там к писателям всё ещё относятся как к богам".
Так продолжалось, пока он действительно не коснулся чего-то скользкого. Это была медуза, она задела мочку уха, он вздрогнул, потому что ясно услышал:
"если ты не считаешь себя ни пророком, ни богом, если не находишь в себе хотя бы несколько капель божественного, то ты мёртв и твой папа - Сатана".
От неожиданности и напряжения у него свело ногу, и тогда он по-настоящему испугался.
Он увидел тёмное пространство до самого дна, и мёртвый холод властными руками потянул его к себе. Гавриил крикнул. Или это ему показалось…
Его ни на секунду не оставляла мысль, что Ядида не могла утонуть, потому что смерти нет, и он, как и все, играет роль начертанного кем-то образа, и если он пойдёт ко дну, то всё равно не утонет… Но дальше он натыкался на равнодушное молчание, и мысль кружила в нём, пока он барахтался среди нашествия хладнокровных гадких медуз.
Он тонул в третий раз - и эта насмешливая мысль о театральном эффекте стала для него наркотической. Одновременно ему казалось, что ещё одно усилие сознания, ещё одна секунда страха - и станет ясно, кто над ним смеётся или плачет. Но ясность не приходила, и, может быть, на этот раз он наконец утонул бы, если бы не короткое слово "погост".
Слово пришло как освобождение, как снисходительная милость, и Лагода стал прежним Лагодой. Судорога отпустила, и он быстро поплыл к берегу.

- Я хочу её! Я хочу её! - услышал он чьё-то задыхающееся требование.
Он ещё постоял в воде, послушал, как кого-то уговаривают не делать глупостей, он ещё позволил себе несколько минут не думать о деле, которое, наконец, получило логическое завершение.
Лагода прощался с Песчаным берегом, зная, что никогда сюда не вернётся. Он не любил мест, напоминающих о детстве и о постаревших женщинах. И он не удивился, увидев у костра Ядиду, он подошёл и молча смотрел.
- Тут был адмирал, - спокойно сказала она, - он хотел тебя увидеть, - и насмешливо улыбнулась.
- Я тебя найду. Завтра. Ты где живёшь?
- Поешь, адмирал принёс тебе папоротник. - Она налила в стакан сока. Он сел рядом, взял стакан и сказал:
- Совсем светло. Я тебя найду.
- Конечно, детектив.
- Нет, я художник, - удивлялся он сам себе.
- Ищи. Ты Гаврош, а я грош. Не пей сок, я тебе яду подсыпала.
Он выпил.
- Синьор Гаврик, - раздалось из-за куста, - оркестр прибыл.
- Какой оркестр?
- Вы заказывали духовой оркестр, - виновато ответил организатор.
- Духовой? Это тебе приснилось. Ну ладно, пусть играют.
- Что-нибудь маршевое?
- Что ты хочешь? - спросил Гавриил Ядиду.
- Песчаный вальс.
- Будет сделано.
- Подожди, Хоттабыч. Как там Лебедев?
- Пьян, сыт, спит.
- Пусть играют негромко. Иди. Постой! Сделай связь с городом!
- Значит, конец язычеству? - спросила Ядида.
- Ну почему же, если ты захочешь, мы можем...
- По-моему, ты уже сжёг своих идолов, - поднялась она.
- Подожди. Ты там в воде мне сказала, что я у тебя... - он замялся.
Жалобно заиграл оркестр.
- И ты поверил? - она погладила его по голове. - А это не Песчаный вальс. Песчаный вальс ещё не придуман.
- Ты понимаешь, - поймал он её руку, - мне срочно нужно проверить одну вещь. Может быть, ты сегодня не уйдёшь, я хочу с тобой поговорить.
- Меня ждут, - её рука выскользнула.
- Тогда иди, - отвернулся полковник и стал одеваться.
Он не поворачивался, потому что чувствовал, что она не уйдёт, не захочет уйти, не объяснив чего-то о себе. Но когда он повернулся, на её месте стоял организатор с телефонной трубкой.
- А где Ядида?
- Это какая?
Было уже утро, и воспалённые глаза организатора таращились оскоплённым непониманием.
- Которая была со мной!
- Так её же Надей зовут.
- Надей? Ну и где она?
- Пошла на причал в деревню.
- Где живёт?
- Она нездешняя.
- Адрес. Где остановилась?
- Я не учёл, полковник!
- Ну ладно, пошли двух моих ребят, пусть сопровождают и привезут адрес. Они знают, что делать. Иди.

Полковник взял трубку, он интересовался убитым.
Необходимую информацию ему сообщили через полчаса.
Он сидел у костра и думал. Ему не мешали ни оркестр, ни неожиданно холодный ветер, изменивший вдруг Песчаный берег. Всё вокруг стало пустынным и неприветливым. Низкие облака стремительно неслись над заливом, а отчуждённые волны били в прибрежные камни и рассыпались гроздьями брызг.
Табор зевал и потягивался. Организатор будил не выспавшихся любовников и приглашал их на урчащий теплоход. Беззвучные люди собирали матрасы, выпускали из них воздух, летели листья, и дым от потухающих костров мотался в сыром лесу.
Бледный виноватый адмирал кутался в полушубок и смотрел на неподвижную спину Лагоды.
У Лебедева болели внутренности и он прятал помятое лицо от своей шалуньи. Она тоже отворачивалась, обжигая губы о горячий кофе.
Негр включил приёмник, и из динамика пришло сообщение о смерти знаменитого боксёра. Один из индусов не выдержал и заглушил приёмник ударом ноги. Всех слегка тошнило…

Последним на теплоход взошёл адмирал. Он был в своём парадном мундире и очень эффектен в это ветреное хмурое утро. Женщины вставали, когда он проходил рядом.
Лебедев понимал, что всё кончено, и все с тоской и унынием смотрели на белую дымку от потушенных костров.
Выстроившиеся на берегу офицеры отдавали честь пассажирам теплохода, и когда он прощально загудел, совсем молоденькая девушка заплакала. Негр взял её руку в свою, и она заплакала ещё громче.
И никто не знал, была ли прошедшая ночь реальностью или, может быть, сказкой, и все с рабской надеждой поглядывали на капитанский мостик, где впереди адмирала в белом полушубке стоял полковник. Конечно же, его мысли были далеко от Песчаного берега и от печалей Владивостокского табора. И даже когда оркестр зашёлся в прощальном плаче "Славянки", у полковника не изменились глаза. В этот момент он сам был в положении человека сразу пребывающего в трёх местах: Москве, Тинюгале и Владивостоке.
Долго ещё портовому городу придётся вспоминать о знаменитом, чуток загулявшем полковнике, так что его таинственная личность обрастёт в устах романтических людей новыми легендами и мифами. А пока он решил подарить обществу пару ласковых фраз. Предупредительный организатор подал ему мегафон, и участники загула услышали:
- Я благодарю всех за мужество и отвагу!
- Виват полковнику! - крикнул обрусевший негр. Женщины подхватили: - Ура! Салют! Виват!..
Лебедев задумал начать новую жизнь, быть всегда добрым, всё это описать и разгадать природу Войновича.
- Всем будут даны памятные подарки! - объявил организатор. - Желающие могут совершить последнюю увлекательную прогулку по городу!
- Лучше бы эта ночь не кончалась, - вздохнул адмирал.
- Не заводись, ты же умный, - ответил Лагода.
Адмирал скомандовал: "Пли!", - и матросы выпалили в небо из боевых карабинов.
Так они и приплыли к городу - паля, танцуя и плача.

На причале их встречала вся городская милиция.
Полковник Шок сел в скромный милицейский газик, все остальные попрятались в легковушки. Процессия, включив вертушки и сирены, покатилась по полусонному городу.
Лагода улыбнулся. Потому что наконец искупался в первом из четырёх океанов, потому что выдержал этот пятидневный марафон. Он повзрослел не старея и испытал удивительное чувство прикосновения к великой нетронутой тайне.
Лагода стал другим. Он это знал точно.
Годы постоянной погони за подлостью и ничтожеством вывели его сегодня на простое, но важное открытие: он не один. И поэтому он улыбался.
Он вспоминал, как давным-давно они с матерью стирали бельё. У них была такая круглая грохочущая стиральная машина - девяносто сантиметров в высоту. Сверху они установили выжималку, и он крутил ручку. Бельё пузырилось, шипело, путалось, а мать тянула его и смеялась, и он смеялся, и всё это было страшно давно. Ему было одиннадцать лет и он тогда чувствовал, как расширяется тело, увеличиваются руки, вытягиваются ноги, как в клетках бурлит энергия. Он знал это чувство, а потом забыл.
И был один, шёл по следу, и всё было понятно и просто. Закон, производство, распределение, потребление и нарушение закона. И скоро для него не составляло проблемы увидеть природу человека по характеру преступления, по почерку, двум-трём фразам и прочим мелочам. Он как бы настраивался на ту же волну, дышал тем же воздухом - и тогда видел след - всегда ущербного и мелкого сознания.
Был шарик - нет его, и на пустое место быстро выкатывается другой - так большинство представляет себе жизнь - безо всяких красок и оттенков. Крохотный отрезок в шестьдесят-семьдесят лет называется судьбой. И одна судьба наползает на другую. Из-за десяти-двадцати сытых лет одни начинают грызть других. Праведники и подонки заброшены в одну кучу - и всё это называется жизнью. И так продолжается тысячи лет... И всё это неспроста...
Полковник опять улыбнулся. В город пришёл дождь. И он знал, что он придёт. Такой стремительный крупный дождь. Он бил по тенту и капоту машины, зашарили "дворники" - маленькое приспособление цивилизации.
Адмирал вздыхал за спиной и думал, что за воем сирен его не слышно. Организатор хотел и не решался спросить, куда, мол, едем, а в чёрной "Волге" Лебедев положил руку на колено своей одноклассницы и решил: "Она будет моей любовницей".

Улицы пестрели и то взлетали, то проваливались, пока не сошлись в широкую унылую автостраду. Город остался позади, а справа потянулся редкий лес. Газик свернул на грунтовую дорогу и исчез за деревьями. За ним вся колонна пошла на приступ сопки. Какие-нибудь сто пятьдесят метров они преодолели с трудом и стали останавливаться одна к одной на высоте триста шестьдесят пять метров над уровнем моря. Дождь приостановился, и редкие капли угасали в лужах.
Первым выскочил организатор, но не успел открыть полковнику дверцу. Шок это сделал сам.
Было холодно и сыро. Женщины ёжились и неохотно покидали машины. Им приходилось ступать в грязь. Но это бы куда ни шло. Они опасливо смотрели вниз за дорогу, где густым хаотичным частоколом раскинулось пустынное кладбище.
- Сюда, на дорогу, вертолёт, - сказал Шок и стал спускаться.
Двое людей побежали впереди него.
- Смелее! - крикнул он, остановившись у одной из могил, и шепнул организатору: - Индусов отправь домой, негра и всех голубоглазых тоже.
Петляя между могил, вереница людей пробралась к большой поляне.
Здесь над каждым холмиком стоял деревянный кол с металлической табличкой - одна дата и один номер. Некоторые холмики размыло время и они казались кочками - безо всяких примет.
У одной из могил, ещё явно обозначенной, под номером БТ 53-16-18, полковника встречали люди в длинных плащах с капюшонами. Каждый держал по лопате, и тут же, был натянут тент, под которым стояли стол и стул. Полковник скомандовал: "Приступайте". Люди в плащах подошли к могиле, один из них выдернул кол с табличкой и положил на стол перед полковником.
Вдруг откуда-то сбоку появился человек в заляпанных грязью сапогах.
- Я прокурор города, - взволнованно произнёс он, - и будучи осведомлён о ваших противоправных действиях и авантюрах, а вот теперь ещё узнав, что вы собираетесь так просто вскрывать...
- Объясните ему, - попросил Шок организатора.
- У полковника особые полномочия! - грозно сказал тот.
- Есть закон, есть порядок, есть элементарная нравственность в конце концов! - вознегодовал прокурор. - Как можно приводить сюда посторонних женщин!
- Это понятые, - пояснил полковник.
- Вы издеваетесь! Я не буду, я не могу молчать!
- Убрать, - сказал полковник. - Пусть смотрит издали. Копайте.
Прокурора убрали.
Женщины смотрели с ужасом. Мужчины нервно курили и натянуто улыбались. Дождь принялся моросить, и это была самая гнусная достопримечательность Владивостока.
Все боялись. Но не могилы и не покойников. Все боялись смотреть на лицо Шока. Оно было белым, и глаза казались жестокими и злыми.
Когда стали поднимать гроб, одна из лопат упала в яму и лязгнула о камень, подруга адмирала потеряла сознание.
- Я же попросил - отправить голубоглазых, - громко сказал Лагода.
- Так у неё глаза чёрт знает какие! Она же вся крашеная! – истерично оправдывался организатор.
Гроб подтянули к столу.
- Пригласите прокурора, - попросил полковник.
- Тут у нас бригада экспертов, - сказал кто-то.
- Пусть подойдут.
- Слабонервных просят удалиться, - неудачно пошутил Лебедев.
- Лебедев не Рембо, - бесстрастно произнёс адмирал.
Он был здесь самым равнодушным к загробной тайне. Ему было не важно, чем полковник оперирует и кого. Ему сладко видеть - как он это делает. Он ловил каждый жест, каждое движение. Он пил лицо полковника. И перед тем, как открылась крышка гроба, адмирал сказал: - Свершилось!

Ближние разом заглянули внутрь, да так, что закрыли гроб от Шока. Он и не встал и не смотрел. Он ждал.
- Здесь никого нету, - дрожащим голосом вымолвил организатор, - здесь только чемодан.
- Фокусы! - гаркнул лейтенант милиции.
Чемодан положил на стол.
- Открывайте, - показал Шок на прокурора.
- Вы не имеете права! Вы делаете из меня посмешище!
- Нет, это вы хотели из меня сделать посмешище.
- Снимайте, ну что же вы! - толкнул организатор фотографа. Тот закрыл рот и принялся щёлкать.
- Смелее, прокурор!
И прокурор нажал на оба замка одновременно.
Дальнейшее стало всем известно. В чемодане как попало лежали драгоценности и ценности, являющиеся национальной гордостью.
- Не трогать! - ударил прокурор по чьей-то протянутой руке.
- Ну почему же, - разрешил Лагода, - это принадлежит всем. Пусть восхищаются.
- А отпечатки пальцев! - возмутились эксперты.
- Это похищено не руками, - улыбнулся Лагода.
Всё пятидневное безумие свалилось на его плечи, он почувствовал, что дрожит.
А дождь усилился. Но воспрянувшие люди этого не замечали, они говорили наперебой, они подбегали к столу и тянули полковнику ручки и бумагу для автографов. Они поздравляли и обнимали друг друга, они думали, что им стало ясно, почему Шок так хитро кутил все эти дни.
В небе затарахтело, и из завесы дождя вынырнул вертолёт, он покружил над кладбищем и сел на дороге. Лагоду подхватили под руки и понесли к вертолёту.
- На аэродром, - с усилием сказал Шок.
Он ещё успел заметить, как на нижней ветке одинокой берёзы, что росла у вскрытой могилы, покачивается короткая верёвочная петля.
- Сюрреализм какой-то, - пробормотал он, и это было последнее, что слышал из его уст плачущий адмирал.
Полковника заносили в вертолёт, а он уже спал и ничего не видел, ему снилась исчезнувшая Ядида, и он вновь чувствовал её особые прикосновения и снова тонул в её горячем заколдованном теле.
Вертолёт поднялся над лесом и резко накренившись исчез за вершиной горы.

Возбуждённый народ садился в машины. Люди в плащах забрасывали в кузов лопаты, грузили стол и стулья. Гроб остался стоять открытым, а уничтоженный прокурор ушёл пешком.
Лебедев задержался у могилы. Он абсолютно ничего не понимал. Он ощущал себя крошечным клопиком возле крошечной ямки.
Ему стали противны все свои потуги и мозговые усилия. Ему стала противна и своя сентиментальность и желание быть добрым, и планы всё это описать, и он ясно понял, что ни о какой новой жизни не может быть и речи, и что о природу Войновича он просто зубы сломает. Он брезгливо плюнул в эту бутафорскую яму и тоже заметил петлю на берёзе.
А невдалеке, там, где начинались хозяйственные оградки, ему почудилось или это на самом деле было - сквозь сетку железных прутьев на него смотрело лицо усмехающегося человека, и в первый миг писателю не показались странными - ни неестественно низкое расположение головы, как будто человек присел на корточки и повалился набок, ни усмешка, какая-то умышленно вызывающая, ни желтоватые волосы, ни вообще - факт его присутствия на дождливом кладбище. Лебедев внезапно понял, что хорошо знает этого человека и именно эту его усмешку.
Он уже хотел было кивнуть и сказать: "здравствуйте", - но мелко-мелко заморгал, а когда вновь открыл глаза - то кроме длинных нитей дождя ничего не увидел.
Сверху его окликнули, и он поспешил к машине. Хотел, было, исповедаться друзьям-милиционерам, дескать, видел кого-то среди могил, мол, мало ли что, раз такое важное дело. Но вовремя спохватился, подумав:
"А ну их к чёрту! Ещё засмеют!"

 

 

 

 

 

 

Капельница