Летяга
слушать
Все люди когда-то побывали рабами и господами. И если поверить, то у нас один очень глупый предок - Адам Глиняный.
Посему, мы все одной фамилии, просто некоторые забыли свои роды или становились подкидышами и сиротами, и тогда им давали новые фамилии, такие, как Найдёнов, Изумрудов, Брошенный, Сироткин, Горбатый и так далее.
Вот откуда берётся множество - оно приходит из беспамятства, из мрачного колодца человеческой глупости, на дне которого постоянно держат открытыми свои бездонные пасти войны, убийства, болезни, всяческие наплевательства и прочие прожорливые чудовища, в утробу коих попадают военные, убийцы, грязнули да долгожители-эгоисты. И болтуны-литераторы тоже. Вообще-то чудовища их не перерабатывают. Болтунов-литераторов они постоянно отрыгивают, слюнявят и проглатывают, чтобы всё повторить снова. Видимо, при этом и те и другие испытывают особое чувство под беспризорным именем кайф.
Если бы Бартоломею Чувенычу Стукачёву попался тот умник, что так посмеялся над его будущим, он бы сам всю жизнь его отрыгивал и медленно обсасывал.
И рад бы Бартоломей сменить всё разом, вплоть до местожительства и мебели, но вряд ли это было бы правильно понято общественностью. Да и поздно - бывшего подкидыша знает вся страна. Б.Ч.Стукачёв - человек-икона, в каждом поселковой Управе висит его отретушированное тело от груди и выше, а фамилия Стукачёва всегда упоминается по алфавиту в числе встречавших, присутствовавших и провожавших.
К тому же местожительство менять ему не хочется. Всё-таки центр страны Глюкомании, в которой стукачество отменено экстренным декретом, подписанным в том числе и Б.Ч.Стукачёвым.
Добиться того, чтобы население сдало ненавистные властям книги можно двумя путями: послать гонцов шастать по чердакам и подвалам, и всех утаивших мордовать в назидание окружающим - это первый древний способ.
Но можно сделать так, чтобы граждане уничтожили книги сами, для чего их необходимо построить в ряды и не кормить с неделю или же попросту прекратить продажу продовольствия, и заставить всех сидеть дома. Тогда то главы семейств и все остальные униженные голодом сами придут с несчастными книгами и сами бросят их в костёр. За что им и дадут спасительную горку еды.
Этот второй способ гораздо лучше первого. Дальновидные главы государств так и поступают. Подобным методом они убивают всех зайцев и даже тех, что ещё не родились. Ибо каждый сожженец будет чувствовать себя подлецом, соучастником всенародного преступления, а не героем, что был бы замордован за зарытую в подвале библию.
- Нет, - говорит Стукачёв, - оба способа неприемлемы. Есть другой путь. Нужно кормить всех так, чтобы человек сам разобрался, кто чего ему желает.
И он позвонил в контору, где меняют фамилии.
- Стукачёв говорит. Приготовьте мне документы на имя Антона Павловича Менделеева. Завтра привезите.
- Извините, Бартоломей Чувеныч, а дату рождения и всё прочее будем делать произвольно?
- Делайте всё как у меня, - сказал Стукачёв и положил трубку. Он вышел во двор и сел в автомобиль.
Он представил, как через несколько лет выйдет на пенсию и будет щеголять знаменитой фамилией, и числится потомком бородатого химика, и никто не будет стучать ему в дверь и мазать её дёгтем. "Дёготь человечеству уже не понадобится", - подумал он и увеличил скорость.
Машина Стукачёва рвалась прочь от города, петляла по заброшенным дорогам, катила перелесками и полями, перепрыгивала через речушки, каналы и железнодорожные насыпи. Бартоломей думал:
"Есть такие собаки, у которых вся молодость, а порой и жизнь, проходит в поисках пищи. Символ собачей веры - это кость. Из-за неё она охраняет дом, лижет руки хозяину. Перестань её кормить - собака пойдёт на помойки, там попытается скопить себе состояние, там же сдохнет и будет объедена своими одичавшими сородичами. А человек может оторвать от себя и пожертвовать. Вот с этого я сегодня начну".
Год назад со Стукачёвым произошёл удивительный случай.
Летним днём он сидел в своём кабинете, писал и слушал бой курантов. Два окна были открыты, пузырились шторы, и Бартоломею хорошо писалось.
Он не претендовал на верховное лидерство и не потому, что не хотел - а попросту боялся и считал всех верховных глупее себя, так как только недальновидный человек может брать на себя смелость управлять неуправляемым, за что первыми и расплачиваются всяческие организаторы трансконтинентальных походов. А Стукачёв хотел быть субдоминантой - существом, активно пользующимся прелестями жизни, на которые у доминанта не достаёт ни сил, ни здоровья.
Это латиноамериканские диктаторы могут одновременно насиловать диких лам, подавлять народное недовольство и лакомиться мясом своих верноподданных, а в огромной стране Глюкомании вожди только и успевают производить новые глюки и уничтожать старые. И о них же, о бывших правителей, вытирают руки и ноги, носы и уши, и всё, что можно вытереть. Зачем это Стукачёву?
Он потянулся, зажмурился, а когда открыл глаза - в кабинете было темно и никакого сквозняка не чувствовалось. Темнота взбудораживает фантазию и рождает чудовищ.
И Бартоломею почудилось будто его поднимают вверх. И поднимают как-то опасно - так, что он начинает выскальзывать из пиджака. В самый последний момент его сдавливает с двух сторон и с головокружительной скоростью выносит прямо в окно. Внезапный свет бьет в глаза, и с тихим стоном Стукачёв летит всё выше. Ветер свистит в ушах, его бьёт озноб, его тошнит.
Он не может открыть глаза, ему больно, он маленький и седой, а его опять цепляют как бы за шиворот и кладут на что-то. Он обнимает это что-то, похожее на бревно и открывает глаза.
Он висит на безумной высоте и под ним столица Глюкомании - квадратики и полоски улиц, игрушечный мир, на который он взирает по-лягушачьи обхватив шершавое бревно. Он прижимается к нему щекой, не в силах приподнять голову. Ему холодно, ему страшно. Он в безумии. Ему кажется, что весь мир заржал и встал на дыбы.
И в тоже мгновение начинается стремительное падение - в груди он ощущает кусок льда, а его бедная голова ждёт последнего соприкосновения с твердью. Стукачёв теряет сознание.
Оно возвращается к нему, когда нечто живое и огромное уползает в открытое окно.
И тотчас пространство заполняется дневным светом - Бартоломей Чувеныч видит опрокинутый стол и перевёрнутые стулья, ему становится радостно - он понимает, что вернулся в кабинет, и когда появляются всевозможные секретари, его правительственная исцарапанная физиономия излучает счастье.
"О'кей!" - шепчет он пересохшими губами.
Но они не разделяют его радости - они видят странную картину погрома и дикую фигуру Чувеныча, восседающую на неотёсанном бревне. Это даже не бревно, а целое дерево, с наспех обломанными ветками и гривой спутанных корней.
"О, верховная власть", - выдохнул счастливый наездник и зарыдал как последний ребёнок, которому с трудом расцепили руки и ноги и так, в скрюченном одеревеневшем состоянии, уложили на диван.
Дерево распилили на части и вынесли через запасной ход, в кабинете навели образцовый порядок, и на следующий день на секретном заседании Стукачёв давал оценку произошедшему.
"Такое со всяким может случится", - рефреном звучал его основной оправдательный тезис, и коллеги были вынуждены согласиться, решив, что предавать значения подобным явлениям не имеет ни какого смысла, так как и без них хватает глобальных проблем, и лучше, если весь умственный потенциал будет отдаваться борьбе за мир и благосостояние народа.
Ещё какое-то время к Бартоломею хитро присматривались, но демократия настолько завоевала умы, что случай с бревном стал восприниматься банальным житейским явлением не представляющим опасности для государственных основ.
Глюкоманию сотрясали всевозможные кризисы и только бой курантов создавал ощущение стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Бревно было прощено и забыто.
И только сам Стукачёв придавал произошедшему огромное символическое значение. В нём восстал трепетный религиозный раб, и решающий перелом в его существе наступил пятого июля, когда в его сейфе появились: иконка, лампадка и прочие атрибуты отправления культа.
И вот уже который раз Бартоломей, заплатив собственной охране, рядовым автолюбителем мчится усмирять тело и насыщать душу.
Это шестидесятипятилетний поджарый мужчина. Про него не скажешь - старик. Его хорошо кормят и лучшие врачи следят за его состоянием. Он всегда прямо держит голову.
Как только его машина останавливается на площадке у сопки, две женщины в чёрном открывают дверцу и подают руки.
Они набрасывают на него сине-белое одеяние, и притихшие люди начинают подниматься по каменной тропинке. Восхождение занимает минут двадцать, и за всё это время никто не смеет говорить. Раздаётся глухое сдержанное покашливание, слышны голоса птиц, и вся эта закрытая для посещений местность молчаливо наблюдает за горсткой людей, столпившихся на вершине плоской одинокой сопки.
- Человек может оторвать от себя и пожертвовать, - говорит Антон Павлович. - Я знаю что это такое - светлый миг явления божества. И вы познаете его, когда все явления, всё доныне непонятое вами станет ясным в своём предназначении. Этот общий миг будет восторженным и всечувственным, но он будет и последним...
Пустынная, искорёженная техникой и взрывами местность, смотрела на вершину сопки глазами воронок и траншей. Ограждённая паутиной колючей проволоки, она не знала мирских и детских прикосновений, она была дичком запоздавшим в развитии, но всё ещё не утратившим любопытства и остроты ощущений. Запах солдатских сапог и портянок, казённый пот и смрад горючего, удары взрывов и каждодневная пыль сделали её бесцветной. И только эта горстка людей, арендующая её тело, вызывала в её душе особые полузабытые движения. И она мучительно постигала смысл костра наверху искорёженного обезглавленного холма.
Костёр по просьбе Стукачёва-Менделеева готовили заранее. Солдаты натаскивали сухие ветки и доски, и нужно было только поднести спичку, чтобы огонь побежал по бумаге и затрещал, коснувшись угодливой бересты.
Бартоломей брал еловую ветвь и клал её в огонь.
Иглы вспыхивали и дымились, и тогда он крестил искрящимся веером пространство и стоявших вокруг костра. Он говорил о небе и любви, о верховной власти и красоте. С каждым движением его речь звучала твёрже и возвышеннее.
Он делал знак - и люди извлекали из сумок магнитофоны, телефоны и хрустальную посуду, новую одежду и деньги, свёртки с едой, невскрытые банки и бутылки - всё это под сладостные выкрики и просьбы, покаяния и исповеди летело в огонь.
Наступала минута экстаза, когда каждый испытывал чувство свободы, бесполости и очищения. Огонь поедал съедобное и расплавлял предметы. Сжигались даже документы и копии ценных бумаг. Сжигалось всё то, что тяжким грузом приковывало к земле и не давало парить над бренным.
- Мы летим! Летим! Летим! - выкрикивал Бартоломей, и все подхватывали - Летим! Летим!
Каждый был переполнен способностью к принесению жертвы и, может быть, действительно поднимался вверх над искорёженной серой местностью.
Всё это были влиятельные представительные люди, и когда они прощались у машин и целовали друг друга в лоб, Бартоломей знал, что они навсегда преданы ему. Они все были детьми Глюкомании, породившей в них инстинкт веры в магию коллективных ритуалов.
Наступал вечер.
Женщины снимали со Стукачёва одеяние.
Колонна машин выбиралась на шоссе.
Бартоломей чувствовал удовлетворение.
В горячих углях ковырялись солдаты.
Наивная местность жадно впитывала запахи жертвоприношений.
Кто-то сказал: "Психология рабов..."
А число тех, кого не устраивало быть частью некоего целого, было по-прежнему равно единице.
