Второй Урок. Заговор. Игорь Галеев

Мало что из происходящего в действительности открывается живущим.
Глаза и уши видят да слышат лишь поверхностное - так же, когда смотришь на безбрежные неспокойные воды. А в глубинах своя жизнь - тихая и кипучая, и те души, что погружаются в скрытую глубину, не желают всплывать на глаза неискушённым поколениям.

Есть процессы. В них заключены тайны жизни и смерти, загадки страданий и наслаждений. А пока же люди выстраивают островки стабильности и надеются автоматически попасть в иные измерения, стараясь не задаваться своей будущей ролью.
Ну и ладно. Главное - то, что пережито в воображении, уже никоим образом нельзя уничтожить. Как бы этого кому-нибудь не хотелось.

И пока Тинюгал подвергается бомбардировкам, а Гавриил, облачённый в золотые одежды, сражается с президентским нашествием, в главные ворота города вкатывается крылатая колесница, несущая разношёрстную компанию явно неземного вида.
Гости города собрались к этому часу в огромном праздничном зале, и все с сомнением и скепсисом ожидали событий. Бомбы делали своё дело, и иногда пол качался, а стены пошатывались, но Алла Борисовна и её организаторы говорили, что, мол, этот эффект создаётся специально, для возбуждения чувств.
Алла Борисовна сбилась с ног в поисках Баги, и теперь выглядела удручённой, так как никто не мог сказать, куда он исчез. Ей было не по себе ещё и оттого, что она видела сон, где как будто умерла, отданная на поругание солдатам. И будто её променял на что-то существенное сам Бага.

Как бы то ни было, но в дальнейшем чудеса были продемонстрированы перед ними в следующей последовательности:
Вначале прогремел гром, и зал озарился ярким светом. Внезапно центральные двери распахнулись и появилась та самая разношёрстная компания.
Её возглавлял некто, провозгласивший себя Загреем. Он подходил к каждому, но одному пожимал руку, а другому, взглянув в глаза, показывал фигу.

- Бог Загрей, - говорил он тем, кому пожимал руку, и они расплывались от оказанной чести.
- Я не потому показываю вам фигу, - объявлял он тем, кому отказывал в пожатии, - что хочу вас как-то ущемить. Просто я экономлю энергию, она мне сегодня пригодится.
Но такое объяснение не утешало обойдённых вниманием. И в то же время оскорбиться как следует они не успевали, так как следом за Загреем, облачённым в белый плащ с яркими золотыми блёстками, следовали два субъекта с величественными головами юношей и обнажёнными женскими телами. При этом на головах у них высились короны, сверкающие драгоценными камнями. Один был бородатый, а другой чисто выбритый, но на эту существенную деталь мало кто обратил внимание. Каждый из них нёс по сосуду, и у одного из гостей их содержимое было пущено в дело.

- А ты как здесь очутился? - остановился удивлённый Загрей около старика неопрятного вида.
- Пригласили, - начал было тот. - Костоправ из деревни Большие Козлы.
- К чёрту! - брезгливо проговорил Загрей, и его сопровождающие хладнокровно брызнули на старика из сосудов.
Старик затрясся, испустил дым и провалился сквозь землю. Дыра в полу медленно сошлась, как это бывает с трясиной на болоте. Зал ахнул и поверил в чудо.
Тут же двое гостей попытались сбежать, но на крыльце их ждало небывалое отчаянье.
Там, где кончалась последняя ступенька, зияла бездонная пропасть, и, испытав ледяной ужас, они вернулись молить о пощаде.
- Напоить! - отдал команду Загрей, и милые девушки, прибывшие с ним, взялись вливать вино в покорно раскрытые рты беглецов.

Среди этой компании привлекал внимание уродец, безрукий и безногий, он ехал на креслице, которое толкала Зара. В зубах он держал клизмочку и с помощью её пускал мыльные шарики, доставляющие ему необычайный восторг. Зара с умилением следила за его ребячеством и её лицо светилось победным умиротворением.

Девушек было семь. Одни несли виноградные гроздья, тропические плоды и кедровые шишки, а четверо из них вели по медведю - белого, бурого, коалу и панду.
- Вы ведите, как я сегодня весел и счастлив, бодр, ясен и здоров, свеж, умён и силён, неотразим, очарователен и талантлив! - обратился Загрей к ошеломлённой Алле Борисовне. - У каждого человека есть свой божественный день! Просто большинство проживают его бездарно, ибо многие даже не ведают, когда он настаёт. Он бывает один раз в семь земных лет, и тогда я позволяю себе пообщаться со своими ноуменами.

- Как же Хетайрос? Где он? - осмелилась Алла.
- Нефеш, он же Харитон, он же Хетайрос сегодня решил быть Загреем! - отчеканило бородатое существо.
- А мне так больше идёт, да? - и Загрей кокетливо повращался на месте, демонстрируя свой внешний вид.
Затем он почтительно поцеловал Алле руку и направился в угол. Там стоял иностранец, которому он низко поклонился и произнёс троекратное приветствие:
- Здравствуй сын! Здравствуй отец! Здравствуй брат!
И иностранец ему отвечал - что некоторые поняли, как то же самое троекратное приветствие.
Этот же ритуал Загрей проделал ещё в трёх углах, где оказались ещё трое иноземцев - величественных как сама природа.
Он усадил их на возвышение и представил:

- Эти почётные гости владеют четырьмя сторонами света. Очень многое зависит от их мнения, и когда-нибудь вы узнаете о них нечто большее. А пока же начнём наш Сход и, я думаю, вы не будете возражать, если я, как лауреат всех степеней и премий, мудрейший и образованнейший, буду здесь председательствующим и возьму на себя диктаторские полномочия.
Зал разразился аплодисментами, и Загрей взошёл на трибуну.

- Дураки! - возопил он, и аплодисменты стихли. - Какие же вы олухи и тупицы! Вон сколько среди вас прекрасных прорицательниц и очаровательных гадалок! Какие мужественные лица у мужчин, владеющих мощной энергией и жизненной силой. Ноумены мои!!! - ещё раз возопил Загрей. - Для того ли я дал вам в руки волшебство, чтобы вы растрачивали его так бездарно?! Для чего я выдумывал ваши способности и делился с вами самим собою? Я раздарил вам таланты, а вы используете их не по назначению!
- А в чём, собственно, вы нас упрекаете? - выкрикнул один из гостей.
- Вы лечите людей?
- Лечим, - живо отозвались собравшиеся.
- Вы их калечите! Забирая живительную энергию у одних, вы передаёте её другим. В одном месте штопаете, в другом рвётся. Мёртвые должны умирать - это вам не приходило в голову? Вы превратились в клоунов и циркачей и щекочите нервы покойникам! Как вам не стыдно! Вы наживаетесь на моих дарованиях. Вы хуже шарлатанов! Вы растрачиваете мои дарования впустую...
- Но зачем же так обобщать? - возразил один из представителей белой магии.
- Так, может быть, вы ответите мне, для чего вам даны исключительные способности?
Белый маг подумал и хитро ответил:
- Я не знаю.
- Мы не знаем! - подхватили все и замерли в ожидании.
- Вот для этого я вас и собрал.

Загрей умолк, молчало и собрание. У всех было чувство, будто тела их наполнились огнём, и что этот огонь прорвётся наружу.
Алла Борисовна постарела на глазах. Она наконец поверила в божество-Загрея и только не понимала, зачем Хетайросу понадобились деньги на своё божественное явление. Бог и деньги - это как-то не укладывалось у неё в голове. Она уже забыла об исчезновении Багая, так как в какой-то миг с облегчением поняла, что он был принесён ради этого торжества в жертву.

Многое, очень многое было открыто ушам гостей в этот вечер.
Например, молодая ясновидящая услышала, как один из иноземцев сказал Загрею:
- Этот Сход равносилен объявлению войны. Ну что же, пора.
И все пятеро сказали по очереди: "пора!"
- Я обожаю тебя, Загрей! - крикнула в полной тишине Зара, подбежала и обняла его.
- Мы обожаем тебя! - подхватили девушки.
- Мы обожаем тебя, Загрей! - поддались этому гипнозу феномены.
Белый медведь встал на дыбы и взревел.
- Божество должно быть обожаемо! - понимающе улыбнулся Загрей и спросил: - Есть желающие выступить?
Желающих не нашлось.
..............

- Пейте, пейте, гости дорогие! - призывала всех Алла.
Она всё ходила возле Загрея и хотела попросить, чтобы он и её наделил феноменальными способностями. И наконец попросила. Весёлый Загрей нежно поцеловал ей ручку и сказал:
- За нами не заржавеет. Филос, сделай!
И тогда нагое существо, отставив свой сосуд, подошло к Алле и, обняв, крепко и надолго поцеловало её в губы. Это был невиданный поцелуй. Женское тело обнимало Аллу, но поцелуй был настолько мужским, что огненная дрожь пробежала по её телу, и она, обмякнув, выскользнула из рук Филоса.
- Ничего, - сказал Загрей, - скоро придёт в себя.
- Вот вы говорите, - продолжал он застольную беседу, - что болезни у тех, кто недобр, кто как-то не так себя ведёт и злиться. Наоборот, дорогие мои! - злые, завистливые, жадные обычно меньше болеют и дольше живут. А многие болезни - это чистое благо. Я ежедневно вижу стариков - злобных и гадких, никогда особо не болевших, но переживших своих добрейших внуков. Так что не говорите чепухи!
Но пирующие уже плохо его слушали, их больше возбуждала лежащая Алла и вид обнажённых существ. Заметив это, Загрей вздохнул и сказал, что в феноменах ещё гуляют обычные плотские вожделения.
- Ну что же, - добавил он, - помянем Иеронима Босха и отдадим дань здешнему князю мира, иначе он нам не простит.

Алла Борисовна уже очнулась и ощутила в себе новый дар - она могла рассекать рукой любые предметы. И тут же продемонстрировала это, расколов пополам бутылку и стул.
- Никогда не знаешь, что именно заложено в человеке, - удивился Загрей и пустился в пляс.
То было что-то дикое, но до того заразительное, что всем захотелось танцевать и каждый взялся за ритмы, которые когда-то знала плоть. Плясали старые и молодые, дрожали стены, и один умирал от хохота и азарта, глядя на другого. Гости дошли до исступления, когда Загрей продемонстрировал им следующее: он разделся и каким-то чудом вобрал в себя четырёх иноземцев, так что в один миг у него стало пять голов, десять рук и десять ног. Эти руки, словно щупальца спрута, обвили Зару и стали срывать с неё одежды.
Вспотевший и тяжело дышащий зал замер на мгновение, и вдруг гости, яростно и сладко взревев, бросились друг на друга.

Тут и началось.
Женщины прорывались к губам мужчин, а мужчины припадали к телам обнажённых существ. Так что скоро покатилась такая куча-мала, в которой трудно было отделить одно от другого. Стоны и всхлипы лились со всех сторон. Старое жаждало молодое и ничто никому не принадлежало. Взъерошенный пьяненький телепат обнимал чью-то ногу и плакал. Женщины шептали нежные слова, и "дорогой мой!", "хороший мой!" слышалось отовсюду.
..........................

И если назавтра все эти гости проснуться
в старом заброшенном сарае –
среди перевёрнутых досок, служивших праздничными столами,
среди вонючих консервных банок и грязных залитых вином одежд – что из того,
когда во вселенной уже пошли блуждать
новый смысл и новая надежда?
Что с того, если вчерашние речи покажутся банальными,
а чудеса превратятся в обман? Это всё пустяки. Это всё мелочи!
Главное, что далеко-далеко горят звёзды,
где желанное слово гуляет в своём первозданном величии.
Там спит Загрей. Там он рождается и рождается вновь.
Там его сказки становятся явью.
И пока последний мыльный пузырь
не коснётся грязного пола и не лопнет,
оставив после себя чудовищный грохот
и жуткую пустоту,
этот заброшенный сарай
будет оставаться дворцом,
а его посетители - божьими избранниками.

Наступили холода. Воду сковал лёд. Деревья и землю посыпало снегом.
Круговорот воды в природе притормозился, и бородатые монахи надевали под рясы тёплые одежды.
А между тем отшельник у ледяного озера продолжал ходить в летнем костюмчике неопрятного вида и ещё в чём-то, смутно напоминающем рубашку.
Он тоже стал бородат, но по-прежнему жил в шалашике, больше похожем на снежную пещеру.

Вид Багая вызывал оцепенение. Монахи старались не смотреть в его сторону, когда он проходил мимо. Уже не раз они посылали ему одежду, оставляя её у шалаша, но он, по-видимому, использовал её для постели и выбрал лишь головной убор - лохматую шапку, уши которой не подвязывал, и они торчали в разные стороны, качаясь в такт его неспешной походке.

У монастыря он появлялся редко, чаще его видели у колодца, где он пил прямо из ведра и, как некоторые утверждали, осушал его полностью. Затем он вновь брал в руки свою виселицу и, шепча что-то, удалялся к озеру. Очевидцы смотрели ему в след и не верили в его существование. В двадцатиградусный мороз это чудо шло, будто грелось в лучах летнего знойного дня.
Естественно, распускалось множество догадок о судьбе ...........

Но на самом деле всё выглядело гораздо проще, если не сказать банальнее.
Гоша приносил Баге монастырское кушанье и как-то между прочим съедал его сам, пока Бага рассказывал ему о далёком городе Тинюгале, где он был самым предприимчивым и мудрым человеком.
Гоша слушал и ел, на что, впрочем, Бага не обращал никакого внимания. Ему было важнее другое.
Он агитировал Гошу:
- Ты должен убить себя! Пойми, взамен ты обретёшь царство своих желаний и поселишься в своей мечте! Слушай, что тебе говорит вербовщик Тинюгала!

Ордовик быстро осознал, что в нём нуждаются, и он мстил Баге за вероломный удар виселицей, в глубине души считая его сумасшедшим. Поэтому он и не воспринимал его полноценным человеком, в чём, собственно, был не так далёк от истины.
Монастырская братия ещё больше зауважала Гошу, зная, что он единственный, кого подпускает к себе старец. А так как Гоша ничего не рассказывал, то все думали, что он особо посвящён в судьбу и мировоззрение отшельника. И Ордовик не разуверял их в этом, а иногда даже косвенными намёками давал понять, что старец взял его в ученики. На вопросы о беседах у озера он глубокомысленно отвечал:
- Он учит Молчанию.

В другой раз ещё уточнил:
- Это Учитель Молчания.
Что было всеми воспринято с очарованием и восторгом. Ибо так уже надоело говорить и слушать душеспасительные бесконечные речи, что как-то естественно и вовремя объявилось это "учение о молчании".
"Молчание - золото", - вспоминали монахи и долго спорили, что может скрываться за стеной аскетической немоты - какое знание и какая вера?
До некоторых пор Гоша не давал полного ответа. Но братия приставала и приставала, и тогда он поведал им о двух законах - рождения и смерти. Они ничего не поняли, и Гоше пришлось рассказывать им о квадрате.
- Представьте себе куб или квадрат - это как кому удобнее. Куб - это жизнь, а четыре его угла - четыре инстинкта жизни. Всё живое подчинено этому квадрату, и он есть философский камень. Один угол - власть, второй - познание, третий - эрос, четвёртый - потребление. Все углы равны, и тот, на котором стоит сей камень - есть суть существа, и все остальные углы служат этой сути.
......

Георгий надолго замолчал, и пока слушающие повторяли про себя все четыре типа, отщипывал от оказавшейся под рукой булочки кусочки и ловко бросал их в рот.
- Во всех этих инстинктах живёт формула, по которой энергия перетекает в энергию, меняя качество. Эта формула...
Он вновь замолчал, как бы испытывая сомнение - произносить или оставить на будущее. Но так как отступать было некуда, он наконец закончил:
- Эта формула: энергия - инстинкт - действие - энергия.

Больше говорить ему было нечего.
Но монахи заподозрили, что он показал им лишь кончик учения, на самом же деле он высказал всё, что однажды услышал от Хетайроса и Зары, присутствуя у них на чаепитии. Дальнейшего он знать не мог уже потому, что в очередной раз ужаснувшись их гордыне и кощунству, как всегда убежал в тот вечер, оставив свой стакан недопитым.
Теперь он жалел, но надеялся вытянуть что-нибудь оригинальное у Баги, и для этой цели решил ещё раз хорошенько с ним выпить, но так, чтобы обезопасить себя от клинических ударов виселицей, учение о которой он и на этот раз совершенно легкомысленно не принимал всерьёз. Видимо, такая его участь - осознавать весомость событий и сказанного задним числом.

Гоша попросту подозревал Багу в шарлатанстве. Он видел, как тот поглощал алкоголь, что совершенно не свойственно святым. При этом он не раз слышал такие ругательства из молчаливых уст, каких не знавал, даже посещая в своё время злачные пивные заведения.
Но самое подозрительное - один он был свидетелем тому, что отшельник не съедал приносимую ему пищу. А сам Георгий при всей своей худобе мог съесть за трёх толстяков и попросить добавки. Еда сгорала в нём, как порох в жаркой топке, отчего он практически всё время чувствовал себя голодным.

- Случается, - говорил ему Хетайрос, - что квадрат не стоит ни на одном из углов, а лежит на плоскости. Нет доминанты, и тогда бедняга испытывает ещё более ужасный голод, чем остальные.
Георгий принял тогда это на свой счёт и обиделся, потому что прозвучало слово "плоскость". И до сих пор он всё ещё не осознал, что ждёт чужих мнений о себе, вместо того, чтобы иметь своё мнение.
Ну не мог он допустить мысли, что Багай ничем не питается!
........

Был морозец, на небе среди мелких тучек прыгала Луна и освещала белое поле озера и контуры Багиного жилища, не выказывающего никаких признаков жизни.
Гоша лежал на еловых ветках и вспоминал свою юность. Он любил самого себя в прошлом, где его чувства - чёрные и белые - были такими громадными, что временами он сам себе казался гигантом, способным с лёгкостью решать любые проблемы...
Он вздохнул, перебирая эти воспоминания и ощутил, как вслед за вздохом холод пробрался под одежды.
"Может, действительно Багай питается солнечными лучами", - подумал он, но тут услышал близкий хруст снега и треск ветвей - кто-то явно шёл по лесу.

Гоша понял, что либо прозевал вылазку Багая, либо сообщники несут ему пищу. Он повернулся, ориентируясь на звук, и вдруг в метрах двадцати среди стволов деревьев увидел тёмную массу, движущуюся прямо к месту наблюдения.
Сучья трещали, с деревьев осыпался снег, и ещё ничего не успев разглядеть, поледеневший Гоша услышал храп и фырканье, жевание и чавканье. Казалось, какое-то крупное животное продвигается всё ближе и ближе. Ордовик понял, что срочно нужно бежать, и в то же время он наивно надеялся остаться незамеченным. Последнее перебороло первое, он прильнул к земле и нагнул голову. Но это движение не осталось без внимания. Животное замерло и явно насторожилось.
"Лось!" - догадался Ордовик, не смея поднять голову и убеждая себя, что ночной странник не станет с ним связываться.
Он лежал, уткнувшись щекой в снег, с закрытыми глазами, внимая каждому звуку. Он расслышал движение, какой-то шорох, но было непонятно - то ли зверь удаляется, то ли проходит рядом.

Гоша наконец вспомнил и быстро помолился:
"Господи, не оставь меня без своего внимания, избавь меня от этой напасти!", - и заодно пролепетал про себя "Отче наш".
Молитва увлекла его и, когда он снова прислушался, то ему ничего не показалось; он ободрился, медленно поднял голову и сразу же моментально понял, что над ним кто-то стоит.
Он резко перевернулся на спину и вскрикнул...

А дальше всё пронеслось, как на стремительной карусели:
Гоша увидел безобразную морду Багая,
тот был в вислоухой шапке, но голова его была неописуемо огромна –
с увеличенными и вытянутыми ноздрями и с массивной нечеловеческой челюстью –
это была как бы гиперболизированная голова, наделённая широкими блестящими глазами;
в них зловеще отражался лунный свет, но выражение их было печальным и серьёзным;
взгляд Гоши скользнул вниз, взметнулся к небу, пронёсся по деревьям и вновь упёрся в небо –
это Гоша уже бежал. Как в подобных случаях бывает, ему чудилась погоня,
он ждал, что вот сейчас его собьют с ног и начнут топтать копытами...

Никто не знает, как долго он нёсся по лесу. Но, наконец, бессильный, упал - за ним никто не гнался.
Ужасное, перевернувшее Гошино нутро открытие жгло его так, что казалось, будто мозг внутри головы медленно плавится, и ему хотелось убедить себя, что он чего-то не разглядел или что-то перепутал, попал в очередной розыгрыш, но никоим образом не мог увидеть того, кого увидел:
мифологическое и никогда не существовавшее существо - кентавра!
Но одновременно - в сознании, как от фотовспышек, мелькали фрагменты увиденного:
массивная грудь, лошадиные ноги, могучее тело, покрытое шерстью, и эти огромные влажные глаза, с таким выражением, будто в следующий момент должна была прозвучать какая-то фраза,
по причине бегства так и не услышанная Гошей.
"Это было видение! Галлюцинация! То был лось, похожий на Багая!", - успокаивал он себя, вспоминая разговоры о следах вокруг монастыря.
Дрожащий, добрался он до своей кровати и упал не раздеваясь, желая поскорее отключиться от разоблачительного путешествия. Ночной лес ещё какое-то время помелькал в его сознании, но скоро спасительный мрак погасил эти вспышки, и глубокий безмерный сон освободил усталую душу от непосильных терзаний...

Гоша собрал котелки для отшельника, приятно приметив завистливые взгляды послушников и поварих, и двинулся в благотворительный поход, не забыв прихватить три бутылки водки, припрятанные в укромном местечке.
Он вошёл в лес и стал искать следы. Скоро он их обнаружил. Было не трудно догадаться, что какое-то копытное животное ходило и объедало молодые ветви кустарников и деревьев. Вокруг своей вчерашней лёжки он также нашёл следы. Снег был рыхлый, и нельзя было понять - лошадиные, коровьи или лосиные это следы. Тем более, что Гоша всё равно бы не определил разницы.

Он посмотрел в сторону шалаша и увидел обычного Багу. Тот сидел на стволе поваленной берёзы и чертил что-то на снегу виселицей.
- Привет тебе, привет! - закричал он издали оробевшему Гоше. - Ты опять со своими котелками? Тебя ещё терзает голод, и ты не хочешь раз и навсегда с ним покончить?
Гоша подошёл и детально рассматривал старца, стараясь уловить в нём какие-нибудь свидетельства, выказывающие реальность ночных перевоплощений.
Но отшельник, как не в чём ни бывало, говорил:
- Я, Альфа и Омега Тинюгала, вербовщик сказочных мечтаний и воплотитель бредовых идей, в десятый раз призываю тебя, несчастный Ордовик, покончить с собою. Представь, какая неизведанная тобою свобода откроется твоим глазам!
- Мой бог не любит самоубийц.
- Как же он их наказывает?
- Адом.
- Жестоко, - усмехнулся отшельник, - а мой бог тебе, может быть, подарит Зару или настоящий блистательный успех.
Пока он так говорил, Гоша поставил котелки на снег и уже без всяких стеснений принялся есть.
- Настоятель справлялся о тебе, спрашивал, не нуждаешься ли в чём?
Бага состроил недоумённое лицо.
- А за кого меня принимают?
- Кто за святого, кто за преступника, а некоторые болтают, что это прежний монастырский старец воскрес.
- А ты что думаешь?
- А я, - набрался дерзости Ордовик, - думаю, оборотень ты, тёмная сила, нехристианская.
И Гоша с удовольствием заглянул в глаза Баге.
- Правильно думаешь, собака, - спокойно ответил тот, - только никому не проболтайся.
- Что ты! Я тебе вон разговеться принёс, - и Гоша приоткрыл сумку. - Можешь зараз бутылку заглотить?
Бага так и сделал: вышиб пробочку и слил жидкость себе в горло. Но после этого он налил вторую бутылку Гоше в котелок.
- Давай, висельник, и ты.
- Я столько не осилю, - отпрянул Ордовик.
- А ты в два захода, - с неприятной ноткой в голосе посоветовал Багай.
Гоша посмотрел на виселицу, на квадрат, начерченный на снегу, и облегчённо вздохнул. Его вынуждали. Что и требовалось ему для очистки совести.
По правде, он давно хотел надраться до чёртиков, а то - всё как-то не допивал, и текли недели за неделями - без безобразий, без раздираний внутренностей и полусмертных похмелий. Раньше можно было упиться вдрызг и спровоцировать события, сделав очередную памятную зарубку в своей биографии. Пусть порой всё кончалось мордобоем, милицией или половым свинством, но зато жизнь хоть так походила на бурное течение, а не на унылое болото. В монастыре процветала культура пития, братия уважала винцо да крепкие чаи, но никогда не выходила за рамки, которые сегодня, наконец, представился случай перешагнуть. И он самоотверженно выпил свою порцию одним заходом, долго нюхал хлеб, дождался, когда из глубин живота пошло знакомое тепло, и взялся доедать кашу.
Наконец отложил в сторону ложку и сказал:
- Хорошо сидим! - и почувствовав прилив бесовского энтузиазма, не удержался: - Лось тут, говорят, бродит, ты-то не видел?
- Поехали ещё, - и Бага выпил пол-бутылки. - Какие здесь лоси, - ответил, обтирая рукавом губы, - здесь только я да моё воспоминание об Алле.
- Я сам видел следы! - закричал Ордовик.
- Лошади тут ходят, коровы, а если ты согласишься на моё предложение, то увидишь всё, что захочешь. Что ты хочешь?
- Всё сразу и немедленно!
- Ну тогда выпей ещё, и Бага вылил остатки в котелок.
Гоше было уже достаточно. Желание побезобразничать усилило действие алкоголя, и Ордовик стал куражиться и припоминать удар виселицей.
- Ты агрессивный, а я нежный, - бормотал он, обнимая Багу.

Но того интересовало другое. Он всё расписывал красоты Тинюгала, восхвалял самоубийство и даже подводил Гошу к удобной ветке, предлагая примериться.
- Что-то ты темнишь, скажи - какая тебе корысть?
- Передашь привет Алле, чтобы она не тосковала.
- А давай-ка ты сам лезь на веточку и передавай привет. - И Гоша кокетничал: - Отстань от меня со своими женщинами! Я ими брезгую!

Бага тоже основательно опьянел, какая-то сокровенная идея заставляла его агитировать Ордовика наложить на себя руки, и оттого он наседал и наседал на него:
- Пойми, ты будешь первым из первых, ты откроешь новый путь! На кой тебе эта жизнь, если даже твой бог ушёл отсюда раньше времени! Чего ты здесь ещё не видел? Выбирай - сегодня или никогда!
- Я не достоин твоего Солнечного города, - лукавствовал Ордовик. - Я ничего не могу представить, дай мне сначала здесь стать хорошим, чтобы меня любили, ласкали, чтобы меня любил хоть один человек.
- Я люблю тебя! - хлопал его Бага. - Давай, в путь, в путь!
- Раскрой мне тайну, хитрец! - попросил Ордовик. - Скажи мне - кто ты, что думаешь, чего хочешь? Зачем тебе самоубийцы? Что за вздор ты несёшь? Почему не видишь, что вокруг тебя ходят сильные красивые звери, а? Говори, отвечай! Что там у тебя в шалашике, а?
И он на четвереньках вполз в жилище отшельника.

Бага допил остатки водки, подождал, подобрал свою игрушку и подошёл к шалашику.
- Выходи, - устало проговорил он, - не нравится вешаться - утопись, я проделаю прорубь. Ну хочешь, я тебе помогу?
Молчание было ответом Баге.
Он посмотрел на закатывающееся Солнце, и его глаза наполнились багровой тоской. Так он мучился каждый вечер. Ни умереть, ни жить - в этом состоянии проходит день за днём, и пока он не воздаст жертву Тинюгалу, так и будет.
"Лучше бы он сжёг себя, - подумал Бага. - Запах его тела стал бы моей мольбой".
Слишком многое узнал этот ласковый Ордовик, чтобы не заплатить за такие знания.
- Он будет мой! - решительно сказал пьяный Бага.

И сладко-сладко улыбнулся, и тело его задвигалось, задёргалось, голова увеличилась втрое, губы и нос безобразно вытянулись, уши поднялись, а кисти рук сделались копытами. Дрожь пробежала по его могучему телу, одежды упали, и Бага не то рассмеялся, не то заржал и просунул свою голову в глубину шалашика.
Голый Ордовик сидел в "позе лотоса" и довольными пьяными глазами рассматривал Багу.
- Ты же меня хочешь, - заплетающимся языком прошептал он, - мой безумный и сильный кентавр!
Глаза Баги мучительно расширились, он замотал головой, бессильный что-нибудь возразить.
- В путь, в путь! - жадно шептал Ордовик, обвивая могучую шею и запуская дрожащие пальцы в густую шерсть, - согрей мою душу, я так замёрз, я так мал, ничтожен, я так одинок и хрупок!

И тогда
несчастное древнее существо
вынесло белое тело Ордовика на снег
и среди этих холодных пространств
и голых деревьев,
под этим молчаливым небом
овладело им,
передавая ему
и самоей всеядной вселенской Пустоте
всю свою страсть и тоску,
всё своё
непередаваемое отчаяние!

Ходят вокруг Хетайроса люди. И не молчат. Задают вопросы.
Кто мы, мол? Откуда пришли? Зачем живём, землю топчем да хлеб жуём? В чём смысл жизни и правда ли, что где-то рядом скрывается Бог?
Очень непростые вопросы задают Нефешу.
И Загрей на них отвечает. Каждому, невзирая на лица, на желудки и прочие внешние и внутренние проявления.

- Умных людей на Земле вообще нет. Все остальные дураки. Есть несчастные, многое претерпевшие, опытные есть, есть многознающие, изворотливые, коварные и хитрые, есть с моралью и с философией - каких только дураков нет, а мудрецов ни одного не найдёте. Не родит человечество прекрасные зрелые плоды, хоть вы тут все тресните!

Говорим мы так, и всё нам прощается, потому как уныние и тупик у всех впереди, ничего прекрасного для всего рода людского не ожидается.
- Как так? - спрашивают патриоты всея Руси, и тихий стон доносится из Израиля. - Обещано ведь было - хоть адское, но продолжение, хоть в наказании, но какое-то существование!
"Дать-ка им раз и навсегда истину, чтобы они угомонились", - решает Хетайрос и ведёт население в тёмные лабиринты подземелий, где атмосфера наиболее соответствует раскрытиям вселенских тайн.
На самом деле ему просто хочется удрать от запаха дьявола, которым пропитана вся поверхность Земли.

- За мной, замшелые народы! - высвечивает он факелом пещерный путь, по коему лазил ещё в те незабвенные тысячелетия. - Здесь холодно и сыро, зато нет никаких глупых раздражителей, мельтешения и обманчивых красок. Здесь только ваше воображение, галлюцинации, фантазии и ваш отвергаемый всеми бред. Чем глубже, тем холоднее, но яснее в сознании, и тем горше на сердце. Не нужно думать о смерти! Сегодня будем постигать иное!
- Мне страшно, - шепчет своей матери испуганная девчушка. - Я ведь ещё хотела выйти замуж, родить детей и пожить как придётся.
- Кто-то должен быть последним, - усмехается ей в затылок никем не пойманный вор.

И Хетайрос, осветив его лицо пламенем факела, смотрит в воровские цепкие глаза.
- И ты туда же, - безо всякой эмоции говорит Хетайрос. - И тебе потребовалось свидетельство о Пустоте. За мной, замшелые народы! Мы сядем в огромной сталактитовой пещере, со столетних сосулищ будет капать музыка, а пламя и тени возьмутся нашёптывать вам мои последние истины. Вперёд, родовитые и безродные! Быть может впереди вам хоть что-то достанется! В конце концов, есть "Реквием" Амодея, под который всегда приятно покончить со всеми!

И это уже смеялся не Хетайрос, а шипел многоголовый огнедышащий змей. Детские ручонки цеплялись за его шершавый холодный хвост, боясь, что это ведущее их к истинам чудовище ускользнёт в кромешную тьму, и тогда они навсегда потеряют ощущение сказки.

- Феденька! - звали драконьи головы. - Пойди сюда, негодный завистливый мальчишка! Что ты там прячешься, любитель подводных психологий? Не прячь своё раскалённое тщеславие, вынеси его к нам на ладошках, и мы тебя пожалеем. Где же ты, сострадательный наш?

Но тайные изломанные ходы не отвечали, только где-то то близко, то еле слышно раздавался топоток убегающих детских ножек.
- Феденька! - уже ревел дракон. - Остановись! Поведай нам о своих потусторонних приобретениях! Здесь много алчущих, желающих сделать свою ставку, они не хотят ошибиться - пообещай им счастье за веру в твоего всемогущего бога! Солги, Феденька! Не нажимай так на педали! Останови свой безумный велосипед!

Драконьи пасти извергали огонь, и от пламени раскалялись стены, так что бегущие за извивающимся хвостом изнемогали от жары и ужаса. Никто из них не мог представить, что пути к истине сопряжены с подобным кошмаром.
- Зачем нам такие открытия! - восклицали вчерашние смельчаки, - если они проявляются через эти гадкие муки! Лучше тихо прожить на поверхности без бога, чем иметь хотя бы одну подобную истину в мозгах!

А нам-то каково - всем вместе, собранным в единый кулак, когда Хетайрос вливается в Нефеша и вытекает из него Загреем, - что ещё есть на свете более необъяснимое, чем наше многоголовое МЫ?
Мы знаем, что, догнав этого увёртливого тщеславного мальчишку, мы услышим от него яростный беспризорный плач - ибо в безостановочном умопомрачительном беге он уменьшается до размеров новорождённого - так что, свалившись с велосипеда, закричит до рези в ушах:
- Не Феденька я! Не Феденька, а Игорёк!
И тогда последний непобедимый дракон поглотит младенца - дабы великая истина переварилась в гигантской утробе и вышла через огнедышащие пасти заново рождённой.

Можно пропустить через себя множество добротной пищи, прожить столетие, много говорить и чего-нибудь понаделать, но так и не выдавить из себя ни капли смысла. Не оттого ли нам не жаль изнасилованных и съеденных драконами красавиц? Что толку, если бы они достались и не героям даже, а состоятельным хлопотунам, менее полезным, чем простейшие из насекомых! Кто-то сказал, что все занимают пустующие ниши и что всё существующее разумно. Быть может и есть толк в природных излишествах, но и нет ничего страшного в том, если несколько миллионов перестанут производить одинарные, а потреблять двойные гамбургеры. Другим больше достанется!

Подобные мысли проносятся в одной из драконьих голов, вперившейся маленькими глазками в младенца Феденьку-Игорька.
- Где же твоя красота, которую ты пообещал грядущим поколениям? - взревёт она, обдав тщедушное тельце пламенем. - А разве я не прекрасен и не достоин спасения?
- Буду ли я вместе с тобой? - вопрошала другая.
- Почему я должен быть недостойнее тебя? - шипела третья.
- Я поглотила множество богов! - признавалась четвёртая и шершавым языком лизала мальчишеское тельце.
- Зачем же ты так испугался? - утешала пятая. - Ты мог сам стать мною.

А две другие головы, обернувшись к толпе, вещали, перебивая друг друга:
- Нет Феденьки, есть Игорёк. Он ещё слишком мал, чтобы унести вас с собою. Подождите, пока он научится ходить, летать и дарить вам имения. Ждите, если вы бессильны делать это сами.
- Только что на ваших глазах Игорёк съел Феденьку. Попробуйте и вы насытиться изобилием предков, соблазнивших вас мечтами. Тогда у вас вырастет множество голов, и вы сможете безо всякого стыда съесть и самого себя, как это будет сделано далее.
И остолбеневшая толпа услышала чавканье и хруст - то с аппетитом поглощалось тело младенца, не успевшего ощутить никакой боли.

- Вновь я пустился в своё чернильное плавание! - с удовольствием заметил Хетайрос, незаметно вставший среди ошарашенной толпы. - Чаша переполнена, и радость моей души льётся через край, несмотря на старение моего видавшего виды организма.
Хетайрос похлопал себя по животу и ощутил, как кто-то ответно заёрзал внутри, потревоженный этими хлопками.
- Эге! Этот младенец всё-таки поселился во мне, и теперь мне нужно осторожнее ходить, чтобы не оступиться. И питание должно быть калорийным. Будем избегать потрясений, станем внимательными и избирательными. А не то, не дай я себе, можно вновь сделать из планеты чернильную точку.

Хетайрос подумал: а стоит ли ещё рассказать - отчего религиозные люди преисполнены такой любви к его персоне, и почему во всех храмах стоит бесконечный любовный стон, но передумал, вспомнив, что последнее время его упрекают в недостатке любви к мужскому полу, и посему излишнее напоминание о своей исключительности унизит и без того ущемлённых мужчин.

Тогда он вышел из толпы и под смех оттаявшей детворы скатился с высокой ледяной горки, напоминающей хвост летучего дракона. Потом закурил сигарету и сказал:
- Хотя курение и вредит здоровью, но зато способствует полётам ваших мыслей.
И всё так же обворожительно улыбаясь, неторопливо пошёл, раздаривая свои волшебные сигареты всем желающим.

Тронная речь

C деревьев облетели листья, и они стоят голые. Они не мертвы, просто у них такой ритм. И если бы не наступила зима, они всё равно по привычке сбросили бы листву и ещё долго пребывали в недоумении, ожидая холодного белого покрывала.
Так и люди. Они давно забыли о своих настоящих возможностях, колготятся и копаются в повседневных ритмах, привычно рождаясь и покорно умирая. За беспрекословное исполнение житейских заповедей с беззлобной иронией им было обещано бессмертие, и они поверили.

Можно представить размах их недоумения, когда вместо ожидаемого снега, придёт невыносимый зной, опровергающий все их привычные ритмы.
А это уже рефлекс - когда в лютую жару человек натягивает на себя шубу.
Но пусть они надеются! Это всё-таки не совсем безобразное желание - заполучить бессмертие. Жаль только, что они его представить не могут. Нет у них для этого способностей. Хотя я ещё много лет назад ясно объяснил, что по желаемому получишь. Теперь могу добавить ещё яснее - по представляемому.
А как же воображают свою бессмертную жизнь молящиеся в храмах?
Им не рекомендуют задаваться подобными представлениями. Слова "бессмертие", "загробное существование", "вечная жизнь" и им подобные выражения так гипнотизируют верующих, что они начинают млеть и таять, ощущая безоблачную сытость в сознании - непосильном вообразить скрипучее колесо бытия, катящееся ниоткуда в никуда.

И мне смешно. Они возжелали войти в Царство Божие, не подозревая, что никогда не выходили из него! К чему им получать бессмертие, если оно им давно дадено? К чему им Царство Божье, если они вечно находятся в нём? Что они ещё могут представить, кроме уюта, комфорта и сладкой сытости? О чём им мечтать, если они не могут выдумать развлечений и зрелищ, кроме тех, за какие сами же выкладывают наличные? Чем они станут заполнять гигантскую бездну времён, если время от времени им не придётся менять себя на другого себя?

Смена форм при сохранении сущности - это грандиозное изобретение! Сам я только недавно вспомнил, что это именно я так чудесно придумал - одарить всех бессмертием плоти.
Поэтому я смею утверждать, что дух смертен, а плоть вечна.
Когда я ещё подрастал, меня хотели убедить в обратном. Но я-то знаю, что человек желает бессмертия тела и с естественной постоянностью обретает его, пройдя через ряд процессов, которые называют химическими и физическими.

На деревьях распускаются не только листья, но и созревают плоды. Не стоит забывать этого и пренебрегать сравнением дерева с человеческим родом!

Шифр простейший - люди-листья и люди-плоды. У каждого листика-человека своя судьба и свой путь к возрождению. Вспомнит ли он этот путь, вновь зазеленев среди миллионов себе подобных? Этот вопрос я задаю с улыбкой. Ибо совсем далеко не каждый человек-плод прорастает, а тем более становится плодоносящим деревом. Из нескольких миллиардов один - такова приблизительная статистика подобных перевоплощений. А если говорить о плодоносящих деревьях, то их плоды бывают разные по вкусу, величине и качеству.
Не стоит, между прочим, забывать и об огромных армиях паразитов и всяческих тварей, жаждущих полакомиться соками человеков-листьев и человеков-плодов. Стоит помнить и о тех чёрных яблоках, что захирели ещё на ветках. О падающих недозрелыми. Обо всех тех, кто налился спелостью, но так и не подумал прорасти в шикарное дерево, веселящее меня своим величием.

Помнит ли цветок о своей прежней почечной жизни, плод - о цветке, семечко - о плоде, росток - о семечке? Всё это едино, но противоположно по форме. Всё это вечная плоть. И если есть бессмертный дух, то это сам процесс перевоплощений, извечный круговорот, в котором, тысячи живых форм, как карнавальные маски, сменяют друг друга, являя лицо, не помнящее самое себя во вчерашнем дне.

Дух - это жизнь формы. Множество форм и есть бессмертие плоти. И с гибелью каждой формы погибает её дух. Форма - его память. И дух без памяти - слепая энергия, ею питаются новые плоды и листья.

Я так сочинил и знаю, что от этого у какой-нибудь груши могут появиться невиданные плоды. Из них прорастёт единственный- Дерево нового мира. И потому плод этого дерева так запретен и сладок. И может быть поэтому его красотою и сочностью всё коварнее и красноречивей искушает всех и каждого мой мудрый и лукавый змей.
И шифр становится понятен каждому, кто был единственным среди живущих.

Давай говорить о себе. Побольше о себе. О личном прошлом и собственном будущем. К чему эта ущербная любовь к ближнему, если себя не умеешь любить? Возлюби себя, и тогда тебе не нужен будет этот потный ближний, жадно требующий к себе твоей драгоценной любви.

Тебе некого любить кроме себя. Когда плоды с треском раскалываются - из них выходишь ты - это твои былые вдохновения наконец нашли своё место во вселенной. Не выпускай их мрачными и обречёнными на тягостный финал! В сказках всегда весёлый конец. Так возвращайся в детство, там гораздо уютнее, чем в бытовых романах, коими множится безобразие действительности.
Что придумал - то и обретёшь - гласит мой закон. Так что готовься побывать в шкуре собственных героев и ощутить всю власть воображения, выпущенного из собственной головы. Будешь ли любить тогда себя, или всё так же потянешься за любовью к ближнему? Это не вопрос. Это моя улыбка.

Я далеко-далеко. Так, что и представить трудно. И в начале и в конце. Посередине и с краю. Внизу и наверху. Из меня растут деревья, и с моей кроны падают плоды, согретые моими лучами и напоенные моей влагой. Меня не достичь, ко мне не приблизиться, со мной можно лишь соединиться. Я выдумал себя в начале и мечтаю о себе в конце. Я печатаю свои слова на полотне будущего и считываю собственные письмена со стен вековых пещер. В это никого не нужно заставлять верить, этому не стоит молиться - для таких нужд достаточно сотворённых мною кумиров. У меня хватает Любви к себе, и её бессильно заменить чьё бы то ни было восхваление.
Мне жаль не проросших плодов, их называют полубогами, и стоит грустить о них, чтобы они могли ко мне вернуться. Тогда-то и придёт пора сгребать и поджигать облетевшие листья и поплотнее закрывать за собой двери. Море огня всегда напоминает мне о расколовшихся планетах. Это и есть - моя скорлупа жизнерождения, не имеющего свидетелей и очевидцев.

Не утверждай же, что у всякого олуха есть бессмертный дух! Это всего лишь червивые, чёрные плоды, это гниющие листья - это жизнь в собственное животное удовольствие, все эти миллиметровые душонки можно приравнять к нулю, с коего и начинается путь к Создателям, чья Новая Эра объявляется мною во всеуслышанье.
И отныне - нет ничего отвратительнее и позорнее тебя, человек!

21

22

23

24

Тронная речь